Далёкая гроза

Глава 15. Приди – сразимся

Четыре месяца спустя, город Нихрия, Северная Месопотамия

– Давай, поспеши! Ничего не забыл?

– Нет, господин Параттама!

– Быстро повтори.

– «Первый Страж» Хасти-Анакти занял Нихрию с полусотней колесниц, и сказал, что в двух переходах идёт чашник Цити. У него почти две тысячи воинов, из них полтысячи в чешуе.

— Да, отборные, из них двести мешеди, — Параттама, дородный мужчина, страдавший одышкой, нервно оглянулся в сторону лестницы, — давай-давай, скорее!

Он надавил на голову человека, торчавшую из квадратного отверстия в полу. Голова скрылась. Параттама прикрыл отверстие деревянной крышкой и торопливо навалил поверх гору бычьих шкур.

На лестнице послышались шаги. Параттама подхватил с пола лампу и деловито осмотрелся. В подвал спускался человек, он так же нёс в руках масляную лампу.

— Осторожно, господин! Ступени крутые.

На лестнице позади человека с лампой появился Астианакс, за ним шли четверо мешеди.

— Иди сюда, господин, — позвал Параттама, — тут тоже немного есть.

— Немного? Сколько?

Астианакс держал в руках деревянную дощечку, на которую был нанесён слой сырой глины. Он осмотрелся. Подвал заполнен большими кувшинами с зерном.

— Я бегло подсчитал. Где-то около пятисот парису ячменя. Сочти сам.

— Всего пятьсот? — даже в полумраке было видно, что «Первый Страж» заметно помрачнел, — это же капля в море.

— Капля в чём? — переспросил Параттама.

— В море.

Параттама опять ничего не понял, но переспрашивать постеснялся. Он никогда не видел моря.

— Мой господин, — в подвал спустился верный Анцили, — всего насчитали одиннадцать тысяч парису.

— И здесь пятьсот. Выходит — меньше дюжины. Мы тут сдохнем с голоду.

— Тогда, в Трое, как говорил господин Хастияр, растягивали один парису ячменя на месяц. На человека.

— Ага, и к исходу всех шатало, будто камыш на ветру. Если бы только одних воинов кормить... А местные? А лошади?

Анцили не нашёлся, что ответить.

Астианакс огляделся по сторонам, и поманил пальцем Параттаму.

— А это что там, в дальнем углу?

— Бычьи шкуры, господин, — ответил Параттама, смахнув со лба пот.

Был он сартинну — судья, и на момент явления в Нихрию немногочисленного колесничного отряда Астианакса оказался в городе главным чиновником.

Здесь, на самом краю бывших земель Митанни пролегал рубеж между Хатти и Ашшуром. Зыбкая граница, ибо каждое из царств считало сии земли своими. Нихрия стояла на западном берегу Пураты, стало быть, во владениях Хатти. Но местные жители вовсю звали чиновников аккадскими, а не хеттскими словами, носили пышные бороды и хурритские имена.

— Шкуры? Это хорошо. Сгодятся на щиты.

— Разве у воинов господина недостача щитов? — оторопело спросил судья.

— Ну, вообще-то нет, — смутился Астианакс и скомандовал, — ладно, пошли на выход.

Осматривать шкуры он не стал и вместе с воинами поднялся наверх. Судья облегчённо вздохнул и снова вытер лоб.

Три часа назад хеттские колесницы буквально свалились ему на голову. Сам «Первый Страж» явился. А при нём ещё и знаменитый Дабала-тархунда, возница почившего лабарны Хаттусили.

Мешеди действовали очень быстро, заняли все городские ворота и дворец градоправителя. Лошадей разместили в конюшнях, как раз все стойла заняли. Нихрия некогда была одним из «колесничных городков» последнего независимого царя Митанни, но с тех пор уже лет тридцать прошло. Из-за спора хеттов и Ашшура конюшни пустовали.

Астианакс в Нихрии сразу развёл бурную деятельность. Первым делом устроил ревизию амбаров, однако быстро впал в уныние — как оказалось, зерна в городе было запасено очень мало. Едва хватит, чтобы месяц прокормить отряд чашника Цити, что шёл по пятам за «Первым Стражем». И это придётся у местных последний кусок хлеба отнять.

Астианакс живо представил, чем это может закончиться.

— Наверняка попрятали, сучьи дети, — мрачно заявил Дабала-тархунда, ещё в Самухе вызвавшийся вновь послужить Астианаксу возницей, чем вызвал ревность Анцили.

— Когда успели?

— Ты вот думаешь, Хасти-Анакти, что быстрее ветра летел, — покачал головой пожилой возница, — но поверь мне — никакой у нас внезапности не вышло. Про то, что «царю множеств» досюда переходов пять-шесть не одни мы знаем. А про то, как Солнце наш увяз в Иссуве с этими подлыми смутьянами, верно уж и в Бабили ведомо, не то, что в Ашшуре. Сколько месяцев уже бодаемся?

Астианакс вздохнул. Всё правда. Никакой малой и быстрой победоносной войны, кою пророчил «главный виночерпий» Аланталли, не случилось. «Царь множеств», как доносили лазутчики, собирал свои рати весьма неторопливо и обстоятельно. А куда спешить? Он ещё и меча не обнажил, а Тудхалия уже сжёг два города. Вот только в своём царстве. Взбунтовались восточные земли, оскорблённые тем, что лабарна Солнце бросил в темницу царя Иссувы.

Теперь в спину сарикуве, царской рати, летели стрелы бунтовщиков. Треть и так-то невеликого войска пришлось оставить разбираться с ними.

Лабарна, отягощённый обозом, а в большей степени неурядицей за спиной, шёл медленно. И весь путь приходилось зачищать.

Однако, «царь множеств» подарком почему-то не воспользовался. По крайней мере ему и его полководцам не пришло в голову занять Нихрию летучим отрядом.

А вот Астианаксу пришло. Да только теперь ему казалось, что он угодил прямиком в мышеловку.

В город он въехал беспрепятственно. Большинство жителей при виде хеттских колесниц попрятались по домам. Местный хазанну сбежал ещё месяц назад, когда досюда дошли слухи, что лабарна движется с войском и сурово карает изменников, в число которых записал чуть ли не всю знать из старых родов митанни.

Воинов-асандули в Нихрии было совсем мало. По спискам пять дюжин, а на деле и того меньше. Однако стены сей крепости Астианакс счёл весьма добротными. Подновляли их последний раз всего десять лет назад. С небольшим гарнизоном можно отбиться от немалого войска. Разумеется, для этого потребно куда больше людей, чем местных асандули, но на сей счёт Астианакс не беспокоился. Он знал, что Цити не заставит себя долго ждать.

Однако сердце билось куда чаще обычного. А ну как доклады лазутчиков окажутся неверны и ашшурайе вот уже за ближними холмами? Он вспомнил заученную в детстве историю битвы при Киндзе, как Тур-Тешшубу удалось обмануть царя Риамассу, подсунув ему перебежчиков, что рассказали, будто лабарна Муваталли ещё за тридевять земель от страха трясётся.

К вечеру ожидание стало невыносимым. Астианакс поднялся на самую высокую башню и с тревогой смотрел то на запад, то на юг.

Сейчас, в середине лета, под багрянцем закатного небосвода высушенная бурая равнина казалась красной, будто земля истекала кровью. Чахлые кустики, да сухие колючки. Окончательно умереть ей не позволяли небольшие речки, впадавшие в Пурату. Вот по их берегам, густо заросших камышом, обитало немало всякой живности.

«Где тут они хлеб-то сеют? Да и сеют ли?»

По дороге Астианакс не видел возделанных полей. Лишь редкие стада овец. Надо бы обшарить окрестные деревни. Рассчитывая, как следует тряхнуть пастухов, угрызений совести он не чувствовал. Вообще не задумывался о судьбе местных, а глядя на смотревших исподлобья детей думал лишь о том, удастся ли им с Цити удержать Нихрию.

Когда слепящий глаза огненный диск достиг закатных гор, Астианакс смог, наконец, разглядеть некое движение. С запада к городу приближалась большая колонна. Люди шли довольно бодро, а вскоре ветер донёс до ушей «Первого Стража» песню.

Астианакс улыбнулся. Ну конечно, разве могут «Быстроногие сыны Ярри» идти без песни? Они их много знают, как хоть не охрипли до сих пор. С песнями идти завсегда веселее.

К Нихрии приближались две тысячи воинов. То были не лёгкие пешцы-суту, вооружение которых — пращи, луки и дротики. Вот если бы их прозвали «быстроногими» — никто бы не удивлялся. Но нет. «Быстроногие сыны Ярри» были воинами тяжеловооружёнными. Они несли большие щиты. Поголовно все имели конические шлемы, а многие и доспех из бронзовых чешуек. Поклажу тащили в мешках или заплечных корзинах. У каждой дюжины имелся гружёный осёл.

Войско это не было привычным для страны Хатти и создали его лет тридцать назад. Быстроногими «сынов Ярри» прозвал Хаттусили за тот поход на выручку Трои. Они составляли большую часть его тогдашней рати. И их очень недолюбливал Урхи-Тешшуб, как, впрочем, и всё, к чему приложил руку сын Васили. Это с лёгкой руки свергнутого лабарны к ним прилепилось уничижительное прозвание — «безродные».

«Безродные мерзавцы», «презренные негодяи», «неизвестные разбойники».

«Неизвестными» они были в годы войны льва и крокодила, когда Муваталли руками Тур-Тешшуба писал царю Мицри, что не известно ему, кто баламутит страну Моав. Тур-Тешшуб, когда диктовал такое писцам, редко сдерживал усмешку.

Вот совсем не знаем, что за смутьяны. Риамасса с Менной злились, но и войско мицрим против «безродных разбойников» не спешили слать. Нашли другое решение. И долго в Ханаане «безродные» бодались с неарин, «молодёжью», наёмниками на службе у крокодила, младшими сынами.

В этой борьбе и стали «безродные» могучей силой. Они и Трою потом выручали.

Но как сел Хаттусили на Престол Льва, как укрепил свою власть и замирился с Риамассой, то совершил то, чего ни Тур-Тешшуб, ни Хастияр не поняли, хоть и близки к лабарне были — ближе некуда. Он распустил «неизвестных негодяев», столь верно послуживших ему. Щедро наделил землёй, но заявил, что в услугах их не нуждается более. Дескать, вечный мир у нас теперь с Мицри. И ни к чему дразнить крокодила.

Когда же пришло время Тур-Тешшубу последовать своей участи, на смертном одре он потребовал у сына, дабы тот не забыл о «безродных» и позаботился о том, чтобы они всегда могли прийти на помощь царству. Ибо хоть и почитали многие в Хатти и Мицри, будто наступил Золотой век, но старый «Первый Страж» и умирая стремился увидеть недоступное смертному грядущее.

Хастияр поклялся, и клятву сдержал. Смог хитростью, уловками урвать у казны необходимое содержание, дабы не превратились «неизвестные разбойники» в обычных земледельцев. Обязал он их растить сыновей воинами. Вот и случилось всё по мысли потомков Васили — ныне «быстроногие сыны Ярри» по наследству подчинялись Астианаксу и никого иного он не мог бы взять с собой для сего дерзкого предприятия — оторвавшись от основной рати лабарны Солнца аж на двадцать переходов, занять Нихрию под носом у Шалману-Ашшареда.

Воины приближались под бодрую песню, а впереди шагал немолодой муж, издалека узнаваемый по красному плащу, сложенному полосой и накинутому наискосок через плечо, поверх доспехов. А более всего приметному даже не им, а своими знаменитым шлемом с оленьими рогами. Из-под шлема на грудь воина спускались длинные седые волосы.

Не так уж много осталось живых участников похода Хаттусили на помощь Трое, из них Цити единственный ещё сохранял крепость тела, потребную для того, чтобы ходить в дальние походы, да не на колеснице, а пешком, как и все его люди. И сражаться, хотя ему перевалило за шестьдесят лет.

В халентуве, царском дворце, далеко не все знали о его прошлом, ибо много лет служил он там чашником, и даже не главным, уступая первенство старшему кравчему. Иные вельможи смотрели с пренебрежением. Ну кто такой этот Цити? Ворчливый старикан с вечно недовольным обрюзгшим лицом и именем, кое пристало носить простолюдину. А ведь он и был простолюдином, тогда как даже младший помощник кравчего происходил из знатного семейства, и чуть ли не каждый поварёнок на дворцовой кухне мог похвастаться хорошим родом.

Однако Астианакс не раз слышал от тестя, что имя своё Цити оправдал шесть раз.

Не прерывая песню, «Быстроногие сыны Ярри» вошли в город. Астианакс и Дабала-тархунда поспешили встречать.

— Ну что тут? — деловито поинтересовался Цити после краткого приветствия.

— Скверно. Припаса мало.

— Давай-ка обойдём всё, а ты рассказывай, — велел чашник, будто не с одним из первых лиц царства говорил, а с каким-нибудь сотником.

— Ты не отдохнёшь разве? — удивился Астианакс.

— Если я сейчас на лавку сяду, то одолеет меня лень. В Полях Веллу отдохнём.

— Не надо бы туда спешить, — покачал головой Дабала-тархунда.

— Вот потому сначала дела, а потом отдых, дружище, — ответил чашник, приветственно хлопнув возницу по плечу.

— Анцили, займись размещением людей, — распорядился Астианакс.

Позже, когда солнце уже село, чашник, наконец, позволил себе растянуться на ложе в опустевшем доме хазанну.

Астианакс добавил масла в лампу, разлил вино по чашам и поднёс одну Цити.

— Что дальше?

Верховенство чашника над собственной персоной он и не думал подвергать сомнению, в ратных делах тот превосходил «Первого Стража» многократно.

— С такими запасами нам тут долго не продержаться, — ответил чашник.

Астианакс кивнул. Это совершенно очевидно.

— Но держаться надо, — добавил Цити, — а потому следует послать гонца к нашему Солнцу. Поторопить. Если успеет подойти Шалману-Ашшаред, обозу с хлебом не пробиться.

— Гонца утром отправим, — сказал Астианакс, — и разведчиков по всем дорогам.

— А сам ты? — спросил Цити, — готов? Не передумал?

— От стыда бы сгорел, если бы передумал.

— Опасно это, — покачал головой чашник, — ашшурайе ведь народ такой. Могут и не посмотреть, что ты «Первый Страж» и самого Солнца друг.

— У меня шансов больше, чем у кого иного.

— Смотри, Хасти-Анакти. Голову льву в пасть положить хочешь.

Астианакс не ответил.

— А что та речь? — спросил после некоторой паузы Цити, — ты ведь так и не признался Солнцу?

— Нет. Но я его лицо видел перед отъездом. Взгляд у него бегает. Так что верю я — поймёт он. Даже вздохнёт с облегчением, если выгорит.

— Свежо предание...

— Не веришь в такой исход?

— Не верю, — признался Цити.

— Ладно, — Астианакс привалился спиной к стене, — посмотрим. А насчёт речи... Всю дорогу в голове её вертел, так и эдак. Здесь уже кое-что переписал.

Он подтянул ближе к себе свёрток, который принёс с собой, откинул тряпицу и извлёк две деревянных таблички, обтянутых полотном и одну глиняную. Её он протянул чашнику.

Тот привстал, приблизил лицо к лампе. Прищурился.

— Нет. Не вижу. Совсем глазами ослаб. Днём при ярком солнце ещё читаю с трудом, а сейчас никак.

Астианакс забрал у него табличку и прочитал:

— Пусть Богиня Солнца города Аринны знает! Я клянусь, что не враждебен царю страны Ашшур, моему брату, и нахожусь с ними в мире. Я клянусь, что буду возвращать ему беглецов, что буду хватать и передавать ему воинов, которые бежали от царя страны Ашшур и вошли в страну Хатти.

Цити снова недоверчиво покачал головой.

— Едва ли это его остановит.

— Это нет, — согласно кивнул Астианакс, — а вот ты можешь. И тогда эта речь может прийтись ему по сердцу.

— Что нам ещё остаётся? Стены тут неплохие, высоты доброй. И вал хорош, крут, хуршану так просто не подвести. Колодцы внутри имеются. Я думаю, будь у «царя множеств» разума только на драку, да три сароса войска, мы их тут отделаем. Кровью умоются.

— А если больше?

— А вот тут уже всё в воле богов. Но остудить ашшурайе — остудим. На сколько же нас хватит — от Солнца нашего зависит. Если сам не придёт быстро — хотя бы обоз с хлебом нужен, Хасти-Анакти.

— Всё я понимаю, — буркнул Астианакс.

Всё он понимал. Как и то, что лабарне хлеб самому нужен, и причём куда больше. На пятнадцатитысячное войско. Со всех земель к западу, кроме совсем уж пустынных, урожай собран месяц назад и местные его сейчас повсюду прячут. А гнать караваны из Хатти далеко, да и туго там с хлебом. Второй подряд засушливой год выдался. Не ко времени лабарна придумал воевать, ох, не ко времени...

— К Солнцу нашему я пошлю Анцили, — сказал Астианакс, — иного он не послушает.

— Слал твой тесть уже Анцили за помощью, скверно закончилось, — напомнил Цити.

— Сейчас-то другое дело. Лабарна друг мой.

— Ну смотри.

— Сам тоже поеду утром. Три колесницы возьму.

— Не маловато?

— Ну пять. И Дабала-тархунду.

— Да уж, так сильно лучше, — усмехнулся Цити, — ты так «царю множеств» покажешь, что у Хатти дела совсем скверно идут.

— Ну не всех же брать!

— Да... Не всех.

— Давай семь колесниц. А две назад отошлю, как ашшурайе достигнем. Так вы узнаете, где они.

— Не перехватили бы...

— А это уж от твоих парней зависит.

— Не волнуйся, самых хватких выделю. По какой дороге поедешь?

— На Теду, как лазутчики говорили. Но ты разошли разведчиков и по другим дорогам.

— Исполню.

В свои покои Хасти ушёл за полночь, а поутру велел запрягать лошадей. Анцили назначенной ему роли не обрадовался, но Астианакс знал — старый друг в лепёшку разобьётся, но дело сделает. Ныне ему и правда убеждать придётся не дурака Урхи-Тешшуба. Уже хорошо.

И вот, как порозовел небосвод над горами востока — выехали из Нихрии несколько колесниц. И помчались на три стороны света.

Несколько дней спустя, окрестности города Теду

— Три сароса? — пробормотал Дабала-тархунда, — как бы не так.

— Думаешь, их больше? — спросил Астианакс.

— Намного, уж поверь мне.

Астианакс прикусил губу. Возница великого лабарны повидал немало воинских лагерей, опыта у него в этом деле куда больше, нежели у «Первого Стража», который не питал иллюзий насчёт того, что наблюдение за войной в Лукке сделало его опытным мужем. Нет, не сделало.

Колесница медленно катилась по лагерю. Дабала-тархунда отпустил поводья. Лошадей вёл вакиль-авилум, десятник. Но по его одежде и украшавших волосы синих лентах сразу видно — этот младший из начальников всё же не из простых. Скорее всего из числа отборных царских телохранителей.

Колесница катилась по замысловатому, не прямому пути, вдоль которого выстроились воины ашшурайе. Причина этого быстро стала понятна Астианаксу — ему показывали мощь войска Ашшура.

Колесница приблизилась к самому большому шатру. Здесь посла уже ждали. На небольшом возвышении, человеку по колено, стоял позолоченный трон. На нём под огромным синим зонтом восседал немолодой мужчина в длинной пурпурной канди. Через плечо его был перекинут, дважды оборачивая тело, плащ-конас иного оттенка, ближе к синему, тогда как рубаха канди отливала красным. Плащ сверкал нашитыми золотыми бляхами, оторочен золотой бахромой, такая же украшала и зонт. Голову «царя множеств» покрывала высокая шапка-кидарис из тонкого белого войлока с золотым навершием-башенкой.

За спиной царя застыли военачальники и придворные. Ближе всех по правую руку стоял молодой человек в не менее богатых одеждах. Астианакс догадался, что это царевич Тукульти-Нинурта. Посол скользил взглядом по лицам ашшурайе и в какой-то момент глаза его расширились — среди них стоял Шамаш-Мурану.

— Взгляни на бога, — шепнул Дабала-тархунда, — хороший знак.

— Вижу, — ответил Астианакс.

Над троном Шалману-Ашшареда было развёрнуто квадратное пурпурное полотнище, на котором золотыми нитками искусная мастерица выткала изображение бога Ашшура. Торс величественного долгобородого мужа оканчивался голубиным хвостом, заключённым в крылатое колесо. Бог приветственно поднял руку.

Это знамя разворачивали, принимая посла. На войну «царь множеств» обычно собирался под иным — там бог держал в руке лук. Здесь лука не было.

Вперёд вышел царский глашатай и провозгласил:

— Перед тобой, посол, царь множеств, царь сильный Шалману-Ашшаред, любимец Ашшура, возлюбленный Иштар, основатель городов, сын Адад-Нирари могущественного!

Далее последовало длинное перечисление земель, коими владел великий царь.

Астианакс с достоинством поклонился. Дабала-тархунда тоже согнул спину, гораздо сильнее.

— Назови себя!

Посол не менее церемонно представился, больше слов потратив на титулы Тудхалии, нежели свои.

Положенные речи затянулись, оба царя, один из которых говорил устами посла, а другой глашатая, долго повествовали о своём здоровье и процветании семей, подданых, воинов и лошадей, надеясь, что и у собеседника дела идут не хуже.

Астианакс успел поймать себя на мысли, что в голосе глашатая он не слышит угрожающих ноток, и это несколько удивило его. Он ждал менее тёплого приёма.

С одной стороны между Ашшуром и Хатти ещё не пролилось крови, но с другой цари шли друг навстречу другу со вполне определёнными намерениями.

Предыдущее посольство привезло царю множеств обвинение в потворстве отступничеству Эхли-Шарри и вызвало немалый гнев военачальников Шалману-Ашшареда. Сам царь при этом сохранил невозмутимость. Все переговоры в его присутствии велись придворными и Шалману-Ашшаред соблаговолил сказать предыдущему послу Хатти лишь два слова:

«Приди — сразимся!»

Астианакс был вынужден признать, что по части самообладания «царь множеств» уделал Тудхалию одной левой.

Хасти ожидал, что теперь может случиться всё, что угодно. Не исключал того, что следующий день встретит в яме. По меньшей мере. О вспыльчивости и жестокости ашшурайе в Хатти были хорошо осведомлены. Астианакс помнил рассказы Хастияра о том, как в начале своего правления Шалману-Ашшаред повелел ослепить четыре сароса пленных воинов митанни.

Но сейчас посол слышал в голосе глашатая чуть ли не доброжелательные нотки.

Это из-за того, что послом прибыл сам «Первый Страж»? Или потому, что «царь множеств» уже знает о затруднениях Тудхалии?

Лицо Шалману-Ашшареда не выражало никаких чувств. А вот наследник смотрел на посла с улыбкой. Она, вкупе со хмурым взглядом Мурану, всё и объяснила.

Они действительно уверены в том, что их дела идут прекрасно, а у врага не очень.

Положенные речи завершились. Глашатай отдал поклон царю и отошёл в сторону. Вперёд выступил наследник.

— Какие слова брата отца моего ты привёз отцу моему, о посол? — громко спросил Тукульти-Нинурта.

Астианакс откинул полотно с первой таблички:

— Так говорит великий лабарна, Солнце, Тудхалия, герой, сын лабарны Хаттусили, героя, внук лабарны Мурсили Великого, героя!

И начал читать.

То была табличка памяти. Она повествовала об отношениях Хатти и Ашшура от прапрадедов нынешних царей.

Закончив читать, Астианакс поднял глаза на царя. Тот молчал. Он и придворные ожидали продолжения, знали, что оно последует.

Астианакс взял в руки вторую дощечку.

То была табличка войны.

Тудхалия заявлял, что принял вызов и намерен со всеми своими колесницами и воинами прийти на берег Пураты, дабы установить здесь каменных львов, ибо пребывает в своём праве.

Военачальники возмущённо зашумели. Астианакс услышал выкрики, призывавшие царя обрушиться на жалкое войско Хатти со всей великой мощью Ашшура. А дерзкого посла посадить на кол.

Шалману-Ашшаред хранил молчание.

— Брат отца моего повторяет слова вражды, — произнёс Тукульти-Нинурта.

По тону непонятно, вопрос это был или утверждение.

— Вовсе нет, — возразил Астианакс, — разве владел Ашшур землями Иссувы? Недоволен господин мой тем, что клятвенники его бегут в Ашшур.

— Готов поклясться отец мой пред Высокой Горой, что не причастен к делам сим, — ответил Тукульти-Нинурта и добавил, — разве виноват лев, что у нерадивого пастуха разбежалась отара?

Астианакс скрипнул зубами. Слышал бы Тудхалия — загремел бы, как кипящий котёл под крышкой.

— Если изменник Эхли-Шарри действовал лишь собственным слабым умом, и великий царь Ашшура то подтверждает своим нерушимым словом, стало быть нет причин для вражды.

— Воистину так! — согласился Тукульти-Нинурта.

— Но зачем великий царь Ашшура идёт к Нихрии с войском, а не шлёт послов мира к господину моему? Разве так показывают доброе отношение к соседу?

— Лишь глупец раскрывает объятия тому, кто обнажил уже меч.

— Почему бы нет, если найдутся люди, что разрешат недоразумение. Ведь кровь не пролилась.

— Воистину, такие люди угодны богам, — кивнул Тукульти-Нинурта, — пусть воины брата отца моего оставят Нихрию и крови не прольётся.

— Разве пять дюжин воинов Хатти угроза великому царю?

— Конечно нет, — усмехнулся наследник, — но полсароса тех, кого в Хатти зовут разбойниками, насмехаются над речами дружбы.

Астианакс прикусил губу. Они уже знают про Цити. Когда успели? Неужто они с чашником проворонили лазутчика? Похоже на то.

— Почему господин мой должен оставить город на своей земле?

— Потому что Нихрия от века стояла под рукой ничтожных владык царства Ханигальбад, которые поклонились ныне Ашшуру.

— Лев задрал овцу господина моего и думает, что вся отара уже его? Разве входили воины Ашшура в Нихрию прежде?

— Таковы, значит речи брата моего? — раздался скрипучий старческий голос.

«Царь множеств», наконец, нарушил молчание.

— Вновь брат мой прислал мне табличку вражды, — сказал царь и добавил с нотками уважения в голосе, — но говорит, как подобает мужчине. Он не зовёт вместо себя на войну трусливого царька кашшу, соблазняя его рассказами про то, что коней у того, как соломы. Приятно будет победить такого царя.

Шалману-Ашшаред с усмешкой скосил глаза на Мурану, а потом посмотрел на сына. Еле заметно кивнул.

Тукульти-Нинурта вновь повернулся к Астианаксу:

— Так говорит царь множеств Шалману-Ашшаред — пусть же брат мой продолжает свой путь со всеми своими колесницами, всеми своими воинами. А мы продолжим свой.

— Стена встанет на пути великого царя, — пообещал Астианакс, — и крови ашшурайе прольётся много.

— Всё во власти Энлиля всех богов, — спокойно заметил Тукульти-Нинурта, — мы же, жрецы его, не свернём с начертанного нам пути.

Он опять посмотрел на отца.

Шалману-Ашшаред поднял руку и вновь проскрипел:

— Храбрые слова брата моего, великого царя, делают ему честь. Жажду я испытать его. Ты же, достойнейший Хасти-Анакти, прости гневливые речи военачальников моих и будь ныне гостем моим, и раздели хлеб и вино, что послал столу моему Шамаш!

Астианакс учтиво поклонился. Приём закончился. К послу подошёл глашатай и объявил, что повелел «царь множеств» оказать ему помощь — развернуть богатый шатёр

— Пользуйся гостеприимством Ашшура, достойнейший.

За ужином, где собрались высшие военачальники, Тукульти-Нинурта с показным дружелюбием расспрашивал посла, каков лабарна Солнце. Метко ли бьёт из лука, много ли добыл львов?

Астианакс пить не хотел, но отвертеться было практически невозможно. Наутро он заявил о желании отбыть к своему повелителю. Наследник наигранно обиделся.

— Не оскорбляй нас, достойнейший. Ведь иные потом скажут, что владыка Ашшура груб, негостеприимен и неподобающе принимает послов.

— Разве найдутся такие?

— Кто знает? Вон, посол Кар-Дуниаш уже третий год гостит. Посмотрит, что посол Хатти на второй день уехал и ославит по миру!

— Так загостился посол Кар-Дуниаш, что и в поход с великим царём отправился?

— Верно! — хохотнул Тукульти-Нинурта, — и не скажешь ведь — езжай-ка домой. Позор тогда перед другими царями!

— Я бы не хотел оказаться столь докучливым.

— Конечно, вижу я, что воспитан ты подобающе, достойнейший. Давай ещё выпьем?

Ашшурайе не сворачивали лагерь, это удивляло. Астианакс не сомневался — они знают, что Тудхалия идёт к Нихрии. Должен идти. Почему же сидят на месте?

Но вскоре всё выяснилось.

Вечером второго дня возлияний Дабала-тархунда рассказал послу на ухо:

— Удалось мне поговорить с Мурану. Вроде не видели меня. Он уверен, что всю эту заваруху с Эхли-Шарри подстроил Урхи-Тешшуб.

— Вот же сукин сын! Признаться, я не удивлён. Но что он один, тоже не верю. Уж больно гадко ухмыляются. Словно всё по их плану идёт.

— Похоже на то. И ещё кое-что. Мурану рассказал — они не снимаются с места потому, что ждут подхода по реке барж с димту.

Астианакс скрипнул зубами. Димту, «движущиеся горы». Ну конечно. Не дураки тут. Наслышаны про Цити. Знают — с одними лестницами Нихрию не взять, пока там не простые гарнизонные асандули, а «неизвестные разбойники». Ждут подвоза разобранных осадных башен. Верно, там будут и тараны-ашибу.

Цити говорил — димту, или хуршаны по-хеттски, подвести к стенам Нихрии трудно. Но ведь и народу тут невоенного целая тьма. Есть, кому землю копать.

В лагерь ежедневно прибывали караваны с припасами, кормить огромное войско. Успеет ли такой караван к Цити?

— Стало быть, и нам время тянуть выгодно.

Но не срослось. Как видно, ашшурайе поняли, что совершают ошибку. На третий день лагерь пришёл в движение и Астианакс решил использовать свой последний шанс. Попросил о новой встрече с царём.

— Не лучше ли разрешить спор миром? Лабарна, Солнце, не враждебен великому царю Ашшура.

Он показал свою третью табличку. Послание мира. Тудхалия не знал про её существование, но Хасти не сомневался — он сумеет убедить лабарну, что действовал верно. Если выгорит, конечно.

В ней предлагались многие уступки. И главная — Тудхалия не намерен оспаривать власть Ашшура над царством Ханигальбад.

Астианакс знал — для лабарны это неприемлемо. Отказ от притязаний на захваченные Ашшуром земли бывшего вассала означал бы для Тудхалии правоту его отца. Признать это ещё недавно он категорически не соглашался, ибо то была правота слабого. Но «Первый Страж», несколько месяцев назад разделявший воинственный порыв своего царя и друга, к сему времени уверился, что цена излишне высока.

От лица лабарны Астианакс клялся солнечной богиней в душе, а в речи подменил её на Адада и Шамаша, покровителей справедливости, любящих правду, дабы легче дошли его слова до сердца владыки Ашшура.

— Великий царь! Когда два льва дерутся, хитрая лиса смеётся и похваляется, что съест добычу львов! Лиса эта — негодяй Урхи-Тешшуб. Он подстроил эту свару!

Ему вдруг стало всё понятно. Эхли-Шарри ни в чём не виноват! И верно, оговорил его Палияватра. Где же были глаза «Первого Стража»?

«Хастияр бы так не опростоволосился...»

Верно, сам Апаллиуна в тот миг наградил его красноречием, ибо суровая складка меж бровей «царя множеств» разгладилась и даже Тукульти-Нинурта убрал усмешку с уст.

— Ты хорошо говоришь, посол, мне милы эти речи, — сказал «царь множеств», — но слов мало. Брат мой укрепил Нихрию, засел там Цити, главный над «сынами Ярри». Наслышаны мы о том, каков сей воин. Пусть он покинет Нихрию, тогда и я отведу своё войско. Если же нет — Нихрия будет стонать. Твой же царь пусть положит правую руку на эту табличку и поклянётся Шамашем, что сказанное здесь — истина. Дам я тебе своих людей, чьи слова подтвердят клятву брата моего. Тогда я уведу войско.

— Ты мудр, великий царь, — поклонился Астианакс.

Вместе с наследником они вышли из шатра.

— Поспеши, — сказал Тукульти-Нинурта, — ибо пока не поклянётся царь твой в том, что не враждебен нам, Нихрия будет стонать.

Месяц спустя. Снова Нихрия

...и Нихрия стонала.

Так повелит записать в анналах своих «царь множеств» Шалману-Ашшаред.

Правды в словах сих было немного.

Тысячи муравьёв сновали взад-вперёд с повязанными на спину корзинами. Таскали землю, разравнивали дорогу для «движущейся горы» димту. Десятки, если не сотни из них лежали неподвижно на склонах вала, не слишком высокого, но пока непроходимого для димту.

Лежали с перекошенными лицами, утыканные стрелами, перемазанные земляным маслом напатум, обугленные, дымящиеся. Были среди них и воины, но немного. Ашшурайе утаскивали своих из-под стен. Бросали без погребения лишь рабов. Целые толпы ныне загонял Нергал в страшное царство своей супруги Эрешкигаль, где удел их навечно — солёная вода и горький хлеб из пепла.

Кое-где липкий напатум ещё горел, порождая густые облака вонючего чёрного дыма. Даже на приличном удалении не продохнуть от запаха серы.

В обшитой мокрыми шкурами димту торчало с дюжину зажжёных стрел, но воспламенить громаду не смогли. Они и поразили её на излёте, стояла она на приличном удалении, покуда не готовая идти в бой.

«Жеребёнок Шамаша» сидел верхом на Нергал-мурани-пазару на расстоянии в три полёта стрелы от стен и наблюдал за бесславным финалом очередного штурма.

Все лестницы «сыны Ярри» от стен оттолкнули и с торжествующим улюлюканьем потешались над отступающими ашшурайе. Жаркая рубка на одном из участков южной стены, неподалёку от главных ворот, ещё недавно внушавшая немало надежд Нинип-Пазуру, лично возглавлявшему приступ, сошла на нет. Хетты скинули со стен трупы врагов.

Мурану спасался от зловония, прикрывая рот и нос платком. Помогало, впрочем, неважно. Нергал под ним недовольно фыркал. Ну конечно, кому такое понравится.

На зубцы стены поднялся человек в шлеме, украшенном ветвистыми оленьими рогами. Мурану подумал, что ведь наверняка неудобно в таком. Куда больше шансов свернуть шею, чем в коническом шлеме с гребнем, что особенно любят мешеди. Или островерхом, как у знатных воинов ашшурайе. Но на какие жертвы только не пойдёшь, дабы не осталось сомнений у воинов великого владыки Ашшура — ныне бьёт их и унижает чашник Цити. Один из главных людей в Хатти по части кормления царя и богов. А ныне он кормит щедрыми жертвами злых демонов Иркаллы, страны без возврата.

— Шалману-Ашшаред! — крикнул Цити, — смотри! Мы поймали мышь!

Он повернулся к своим людям и махнул рукой. Хетты столкнули со стены упиравшегося человека, и он повис, раскачиваясь, привязанный за ногу. Попытался извернуться, схватиться за верёвку. И что-то нечленораздельно верещал.

— А мышь-то не одна! — кричал Цити.

На ближайшей к нему башне повторилась экзекуция — только новый повешенный оказался человеком в богатом одеянии.

— Помилуйте! — орал он, не переставая, дёргался и скрёб руками по стене в тщетной попытке перевернуться. Получалось у него ещё хуже, нежели у первого повешенного. Виной тому массивное пузо.

— Пощадите! Я невиновен!

— И ведь верно говорят твои люди, Шалману-Ашшаред! — перекрикивал толстяка чашник, — что злобный Цити казнит предателей без суда! Действительно, судьи-то ныне в Нихрии и нет! Нового не хочешь прислать? А то мой царь, когда ещё сподобится.

Ну, тут уж не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться — толстяк — это местный судья Параттама. А другой человек — лазутчик, коего накануне Тукульти-Нинурта запустил в город по потайному лазу, дабы судья ночью открыл ворота. Не срослось.

Разговоры о лазутчике и «своём человеке» в городе «царь множеств», царевич и их военачальники вели, не скрываясь от Мурану. Он находил в этом злую иронию. Его взяли в поход для демонстрации мощи Ашшура, но пока что этой «необоримой силище» уже более двадцати дней успешно противостоял чашник, десятикратно уступая по числу людей.

Мурану был наслышан о нём, хотя и не знаком лично. О «неизвестных разбойниках» ходило много слухов. По большей части их превозносили, как непобедимых демонов из свиты Нергала. Особенно в распространении таких сплетен отличались простолюдины, хотя отметился и кое-кто из знати. И не только в Хатти.

Посол тронул бока жеребца пятками и поехал в сторону лагеря, к шатру владыки Ашшура. Как раз успел к зрелищу царского гнева.

Шалману-Ашшаред сидел на возвышении, на троне под зонтом и наблюдал, как его воины шли на приступ, а потом бежали. Ныне, на коленях перед царём, касаясь лбом земли стоял раби-амурри Нинип-Пазур.

— О великий царь! Мы понесли большие потери и были вынуждены отступить.

— Трусливые сыны шакала! — царь аж побелел от гнева, его иссиня-чёрная крашеная борода тряслась, — вы не отступили, а бежали, поджав хвосты!

— Это не люди! — оправдывался Нинип-Пазур, — это демоны Эрешкигаль во плоти!

— А вы разве не сыны Нергала?! О нет, я вижу, вы трусливые рабы!

— Я смиренно приношу извинения, великий царь. Нижайше прошу — сними лишь мою голову. Только я виновен в этой неудаче.

— Твоя голова непременно покинет плечи сегодня же, — пообещал Шалману-Ашшаред.

— О, великий царь, — раздался за спиной коленопреклонённого военачальника голос наследника, — взываю к твоей милости!

— Что ещё? — Шалману-Ашшаред поднял на сына раздражённый взгляд.

— Прости мне мою дерзость. Прошу я о награде для доблестного Нинип-Пазура.

— Ты в своём уме? — удивился царь.

— Милостью Высокой Горы, надеюсь, что так.

— Просишь о награде этому трусу?

— Нинип-Пазур не трус, он последним повернулся спиной к чашнику.

— Твои слова звучат, как насмешка! — повысил голос Шалману-Ашшаред, — ты сам этого не видишь?! Повернулся спиной! К кому?! К чашнику!

— Но лишь когда остался в одиночестве. К слову сказать, те, кто бежали первыми, по моему приказу уже лишились голов. И первого я отправил к Эрешктгаль лично.

— Тукульти-Нинурта, — совсем рассердился царь, — ты бредишь? О какой награде ты говоришь?

— О, великий основатель городов, — дозволь Нинип-Пазуру умереть, сразившись в первых рядах твоего войска с Тудхалией!

Царь минуту грозно взирал на сына и вдруг расхохотался.

— Каков наглец! Всегда выгородит своих дружков!

Тукульти-Нинурта поклонился, пряча улыбку.

— Но как же этот трус, коего я вовсе не простил, сразится с Тудхалией, ежели тот и не думает явиться? Признаться, я уже устал поджидать и его, и того посла, как там его...

Шалману-Ашшаред поискал взглядом Мурану.

— Хасти-Анакти, — подсказал тот.

— О том я и спешил сообщить, великий царь. Только что прибыл лазутчик. Я едва успел выслушать его, как поспешил к тебе.

— Говори.

— Тудхалия в двух днях пути к западу от Шурры.

— Вот как! — хищно оскалился царь, — он всё-таки осмелился явиться! Поклялся Шамашем над табличкой?

— Лазутчик не знает. Он не видел людей, что ты в великой мудрости своей послал с Хасти-Анакти. Но царь Хатти пришёл не один, а с войском.

— Он всё-таки решил померяться силами с нами? Сколько у него воинов?

— Их меньше, чем нас.

— Глупец, на что он рассчитывает?

— О великий царь, — не выдержал тупсар-амурру Гамил-Нана, — он надеется на стойкость Цити. Они хотят зажать нас в клещи.

— А вот и нет! — заявил Тукульти-Нинурта, — Тудхалия целый день простоял лагерем без движения. Он не спешит на помощь Цити.

— Почему? — нахмурился царь.

— Может он намерен поклясться над табличкой? — осмелился подать голос Мурану.

Все повернулись к нему.

— Я мог бы поехать и убедить его сказать слова мира именем Шамаша, — предложил посол.

— О, великий царь, — вновь попросил слова Гамил-Нана, — я думаю, дело в ином.

Шалману-Ашшаред некоторое время переводил взгляд с одного военачальника на другого. Потом сказал:

— В шатёр.

Несколько человек проследовали за ним в царский шатёр для совещания. Мурану не был туда вхож в подобные моменты.

Совещание оказалось недолгим. Из шатра вышел наследник и взглядом нашёл Мурану, который и не думал уходить, и терпеливо ждал царского решения.

— Тудхалию ты не убедишь сказать слова мира, но можешь попытаться с Цити.

— Это пустая трата слов, — покачал головой посол.

— Верно.

— Зачем же ты предложил?

— Чтобы ты ощутил причастность к великим делам, что ныне творятся под Нихрией. Из моего доброго к тебе расположения.

— О да, — усмехнулся посол, — поистине великие дела. Вы взяли меня с собой, чтобы я ослеп от блеска вашего величия. У меня действительно нехорошо с глазами. От едкой вони напатум, от ваших горелых гниющих трупов. Двадцать дней не можете вломиться на кухню, где заперся повар с горсткой голодранцев-горлодёров.

— Надо признать, что повар он хороший, — совершенно спокойно, без тени обиды или недовольства в голосе заметил Тукульти-Нинурта.

— Воистину. Особенно ему удаются блюда из жареного мяса.

— Так значит, не поедешь на переговоры с ним?

— О чём говорить?

— Разумеется, о его сдаче. Гарантируем почётную. Как храбрейшему из воинов. Уйдёт с оружием. Поклянёмся всеми богами.

— Лев задрал почти всех охотников, а сбежавшие продают его шкуру, которой даже не коснулись? — заломил бровь Мурану.

— Ему всё равно придёт конец. Выйти он не рискнёт и скоро они там начнут дохнуть с голоду. Сие мне ведомо совершенно точно. Благодаря тому бедняге, коего они сегодня вывесили на просушку.

— Не ты ли, о царевич, только что поведал, будто Тудхалия уже совсем близко? Он выручит своего воина и, как сказал умный Гамил-Нана, хотя я не замечал за ним прежде особого ума, они возьмут вас в клещи.

— Вовсе нет. Тудхалия не сойдёт с места, где сейчас стоит.

— Это ещё почему?

— Ты бывал в Шурре, Мурану?

— Нет, никогда.

— Как и я. Но Высокая Гора одарил меня в милости своей многими ушами, глазами и языками. Они увидели и поведали мне, что там плоская равнина и даже небольшая речка переходима по колено и не имеет крутых берегов. Здесь же... Оглянись вокруг, Мурану.

Посол скрипнул зубами от досады.

— Ну? — спросил Тукульти-Нинурта, — что же ты не оглядываешься?

— Я понял, о чём ты. Тут холмы, овраги, кусты и камни.

— Из тебя вышел бы неплохой лазутчик, — улыбнулся царевич.

— Я таков и есть, — ответил Мурану, — всякий посол во многом лазутчик.

— Но Цити ты не хочешь рассказать, что его царь не намерен идти на выручку Нихрии? Он бросил «сынов Ярри», обрёк голодной смерти, а сам намерен биться в другом месте.

— Разве это предательство? Побьёт вас там и придёт сюда.

— Их намного меньше, чем нас, — улыбнулся Тукульти-Нинурта, — мой человек клянётся, что сосчитал надёжно.

— Нинип-Пазур клялся, что сегодня уж точно возьмёт стену. Он ошибся, может и ты ошибаешься.

— В чём?

— В своей способности разбить Тудхалию.

— Был бы там его миролюбивый и осторожный отец — я бы и то сомневался. Но сами боги подсказывают мне — не стоит бояться того, кто взял имя самого ничтожного из царей Хатти.

— Два других царя этого имени прославились куда больше.

— Но люди поминают хвалой либо хулой всегда последнего.

— Это не так. К примеру, из царей именем Мурсили, Великим зовут второго и плюются при упоминании третьего.

— Что же, как знаешь, не буду дальше спорить. Так пойдешь говорить с Цити?

— Это бесполезно, он переупрямит осла.

— Да, на своё же горе, — кивнул Тукульти-Нинурта, — ну что же, так тому и быть. Мы выступаем к Шурре.

— Вы снимете осаду? — удивился Мурану.

— И да, и нет, — улыбнулся царевич, — здесь останется Нинип-Пазур. Искупать свой грех. Он ранее пообещал, что димту двинутся к стенам через пять дней. Пусть ответит за свои слова. А Цити пусть сидит и ждёт димту. Может хоть каждый день глумиться над ней тряся срамным удом. Посмотрим, как эти певцы запоют в итоге.

— А вы пойдёте в место смерти, назначенное вам Тудхалией, — сказал Мурану.

— Кто кому что назначил — скоро даст знать Энлиль всех богов. Это будет честный бой, грудь на грудь, без уловок.

— Позволь мне поехать к Тудхалии. Я вместе с Хасти-Анакти найду слова, чтобы закончить всё это миром.

— Твой друг, похоже, не преуспел в красноречии, — возразил Тукульти-Нинурта, — у Тудхалии было много времени, чтобы поклясться Шамашем. Но люди моего отца так и не прибыли с табличкой мира. Твои слова уже не стоят пыли, Мурану.

Царевич повернулся и пошёл прочь. Бросил через плечо:

— А шпион ты плохой. Хороший бы нашёл способ связаться с чашником.

Войско ашшурайе выступило из лагеря ночью, не свернув половину шатров. Под стенами Нихрии, как и сказал царевич, остался небольшой отряд «искупителей» и множество рабов. Им было приказано продолжать изображать бурную деятельность, строить дорогу для димту и всячески демонстрировать защитникам крепости наличие под стенами большого войско.

«Царь множеств», тем временем, со всеми колесницами, герсеку и большей частью пехоты достиг города Шурра. Ашшурайе, оставшись без многих шатров, выгнали из домов всех жителей.

Колесничные разъезды донесли, что войско хатти действительно стоит в ста двадцати аша от Шурры.

Шалману-Ашшаред повелел сыну снарядить новое посольство, дабы оно повторило требования:

«Если ты хочешь мира — поклянись в том над табличкой именами Адада и Шамаша. Оставь Нихрию. И будет мир».

Но через несколько часов после отбытия послов в Шурру примчались три колесницы, запряжённых взмыленными лошадьми.

И пред «царём множеств» пал на колени энкур Палияватра.

Шурра

Он будто вернулся в детство, но не туда, где весело и беззаботно, а туда, где гложет бессильная злоба от несправедливости взрослых, когда за выходки Хешми-Шаррумы наказание доставалось ему и все оправдания и доказательства невиновности никто не желал слушать. Царевичу сходило с рук, отдувался Астианакс.

Боги будто смеялись над ним, никогда не позволяли истине кануть в забвение, всегда вытаскивали её наружу, но уже тогда, когда страсти улеглись и нечего махать кулаками после драки. Никто перед ним не извинялся, а Хастияр лишь невозмутимо говорил, пожимая плечами:

«Ты не был убедителен».

Вот и сейчас не покидало это ощущение беспомощности. Он не был убедителен.

Обратный путь из Теду очень затянулся. Они с Дабала-тархундой и немногими спутниками долго плутали по степи, от одного селения или городка до другого, расспрашивая, где сейчас войско лабарны. Потеряли двух лошадей, бросили одну колесницу. Посланные с ними люди «царя множеств» стойко делили все лишения, очаг и постель в степи. Не кичились важностью. Они очень напоминали многократно виденных купцов из Каниша, которым в равной степени шло и богатое платье, и воинский доспех в долгом и непростом путешествии по горам и равнинам.

Пару раз пришлось браться за меч — местные не то, что отвечать не собирались — о, их обуревали иные желания. Отбиться, впрочем, удавалось без труда. Куда селянам тягаться с мешеди. Но мысли в голове это порождало невесёлые.

Наконец, боги сжалились, и путники достигли своих. Астианакс вёл счёт дням и по всему выходило, что ашшурайе уже подошли к Нихрии. А лабарна, Солнце, ещё далеко. Войско хатти тащилось медленно.

Выслушав «Первого Стража», мрачный Тудхалия и вовсе стал темнее тучи. Астианакс ожидал, что лабарна воспламенится идеей спасения Нихрии, но этого не случилось. Этот новый Тудхалия совсем не походил на самого себя несколькими месяцами назад.

Идти и сразиться? Или просить мира?

Последнее — невероятный урон для царского честолюбия. Помпезно выйти в поход и вернуться побитой собакой, поджав хвост, даже не дав настоящего сражения?

Палияватра настаивал, что все трудности преодолимы. Надо действовать железной рукой. Аланталли не уставал говорить, что всех побьём. Неизвестно, что раздражало Тудхалию больше.

И тут является «Первый Страж» и заявляет, что враг сильнее, чем все они считали. А приехавшие с ним послы сразу же требуют клятв и действий. И каких действий?! Оставить Нихрию!

Душа лабарны рвалась на части. Он осознал всю сложность своего положения — кругом враги, даже на своих землях. В городах нужно оставлять гарнизоны, оттого войско тает, при этом всё сложнее его кормить. Сильнейшие воины уже сражаются, но им нужна помощь.

А действительно ли Цити сражается?

Тудхалия спрашивал об этом снова и снова. Ситара отвечал, что вестей нет. Никаких. О падении города тоже.

Поход продолжался. Войско шло к Нихрии. Один из послов Ашшура уехал, чтобы сообщить об этом повелителю. Астианаксу стоило большого труда убедить его смягчить слова. Дескать, наше Солнце движется навстречу не ради битвы, но для личной встречи с «царём множеств».

Так себе объяснение, но посол согласился.

За несколько дней пути до города Шурра Палияватра покинул войско с большим отрядом, дабы вновь заняться изъятием хлеба у местных поселян для кормления немалой рати. Астианакс знал — энкур жëг непокорные деревни. Как оказалось, он очень хорош для такой работы.

Астианаксу врезались в память его слова:

«Я стрела нашего Солнца. В моëм сердце нет зла. Но кому-то придëтся упасть».

Из головы никак не шла ещë одна картина — мужчина, отец семейства, висящий на дереве. Ведь было уже такое. Давно, в Лукке. Но по другой причине. У этого несчастного люди Палияватры выгребли всë, до последнего зëрнышка. Он сам наложил на себя руки.

Имеющий уши — да услышит. И Астианакс открыл их для слов, ранее пролетавших мимо. Для тех людей, что ещё надеялись на справедливость. И для тех, что отчаялись её обрести, и взялись за топоры с дрекольем.

Он выслушивал их, сопоставлял речи, как учил Хастияр и, наконец, всё происходящее заиграло новыми красками.

«Первый Страж» ещё сильнее утвердился в мысли, что Эхли-Шарри невиновен. Палияватра оболгал его! А роль Урхи-Тушшуба в том, чтобы обвинение энкура Востока предстало в наиболее невыгодном свете, ведь произнёс его презираемый всеми.

Выслушав друга, Тудхалия сплюнул себе под ноги.

Он вновь пригласил послов и повторил свои речи о том, что не враждебен Ашшуру.

Ответ тот же:

«Поклянись Ададом и Шамашем. Выведи своих людей из Нихрии».

Накрывало отчаяние.

— Как бы ты поступил? — спросил «Первый Страж» Дабала-тархунду.

— Я бы утёрся, — ответил бывший возница Хаттусили и сплюнул, подобно лабарне, — мы в такой заднице, что как не поступи — для Цити мы предатели.

— Почему?

— Сам посуди. О падении города не слышно. О том, что «царь множеств» там стоит — известно. Значит Цити бьётся и бьётся крепко. А боя без крови не бывает. Сказать ему — уходи, мы договорились — значит предать своих павших. Так он воспримет. Я его знаю — вспыхивает от икры, как добрый трут. А просто бросить на произвол судьбы — и того хуже. Ашшурайе, конечно, пообломают немало зубов, но одолеют. Силы-то не равны чудовищно. Ты всё видел.

Тянулись дни, но в тот, когда к войску вернулся Палияватра, Солнце будто побежало быстрее по небосводу. Астианакс в присутствии послов Ашшура произнëс перед лабарной обвинительную речь. Он обдумывал её долго. Она должна была сохранить лицо Тудхалии, спасти честь Цити, что бы не говорил о нём Дабала-тархунда.

И все стрелы попали в цель.

Палияватра упал царю в ноги, но слушать его не стали, заключили под стражу. Тудхалия простёр руку над табличкой и произнёс слова мира:

— Пусть Адад и Шамаш знают! Я клянусь, что не враждебен царю страны Ашшур, моему брату, и нахожусь с ним в мире.

Он пообещал, что воины Цити будут выведены из Нихрии.

Послы с достоинством поклонились и заверили его, что «царь множеств» Шалману-Ашшаред так же пребывает в мире с братом своим. А когда закончились положенные речи, добавили секретные слова, что и наследник Тукульти-Нинурта чрезвычайно расположен к Хатти и когда отец его последует своей участи, намерен он также сохранить братство.

И наступил мир...

Нет. Он должен был наступить. Но боги рассудили иначе.

Никто и помыслить не мог, какова истинная власть энкура Востока в землях его. Палияватру не в темницу бросили. Откуда она в чистом поле? Просто в свой же шатёр отвели и стражу приставили. А кое-кто с этой стражей поговорил и в ночи назначенный суду бежал...

...в Шурру, ко двору «царя множеств»!

И послов обогнал, степенно едущих.

Что он там сказал, в ту пору Астианаксу узнать не было суждено. Вот только когда на следующий день солнце проползло полпути до зенита, разведчики, стуча зубами, принесли весть — всё войско Ашшура движется навстречу хатти!

Раздумывать уже было некогда. Запрягайте лошадей, надевайте доспехи.

И помоги нам Шаушка.

— Ты останешься в лагере, — приказал Астианакс Анцили.

— Нет, я буду биться, — процедил тот.

— Ты никогда не был воином, — сказал Дабала-тархунда, — в шестьдесят с лишним не стоит начинать.

— Намного ли ты моложе?

— Я пережил немало битв с моим Солнцем.

— Мне приходилось браться за меч, — мотнул головой Анцили.

— Хорошее будет зрелище! — хохотнул Дабала-тархунда, — два старых пердуна на колеснице самого «Первого Стража»!

— Ты останешься в лагере, — отрезал Астианакс, — моим щитоносцем будет Кьяру.

Молодой парень из мешеди. Хорошего рода и в воинском деле из первых, бока на перинах не пролёживал. Возницей остался Дабала-тархунда. Уж его-то годами не подвинуть, как покладистого, доброго и не воинственного Анцили. Он и в сто лет бы просто взял в руки вожжи и сказал:

— Пошли, дадим просраться долгобородым.

Собираться пришлось быстро. Надеть толстую поддоспешную рубаху, нижний панцирь сариам, верхний ворот с крыльями наплечников — гурпису. Шлем с гребнем, как у всех мешеди. Как у самого царя.

Колесницы растянулись в три огромных линии. На правом крыле встал Аланталли. На левом гал-картапи, начальник всего колесничего войска. В центре сам царь и «Первый Страж» подле него. Меж колесниц врассыпную суту с пращами и дротиками. Они будут поспевать за бегом лошадей.

Позади всех — пешие тяжёлые щитоносцы.

Построение завершили чуть ли не в последний момент — в полуденном мареве уже колыхались неясные тени.

Они приближались. Будто бесплотные духи.

За ними в небо вырастала бурая стена пыли.

— Ты как? — спросил Дабала-тархунда, — трясутся поджилки?

— Нет, — процедил Астианакс.

— Мне-то не ври. Я из своего первого боя вернулся с ног до головы обоссаным. И это была заваруха с касками, в которой зажигал Хартагга. Так плясал, что я толком и не понимал, что происходит. Всё перед глазами мельтешило. Все куда-то неслись.

— Ты был при Киндзе, дядя Дабала? — спросил молодой Кьяру.

— Вот не довелось. Вернее, и да, и нет. Там Идари у нашего Солнца колесницей правил, а я был тогда самым младшим конюшим, совсем сопливым, и всю битву просидел в лагере подле великого царя Муваталли. Хаттусили уже потом меня к себе взял, Идари-то сложил голову.

— Говорят, не было страшнее битвы, где участвовали несили, — прошептал Кьяру.

— Может и так. Мне и Трои за глаза хватило.

Колесница лабарны тронулась с места.

— Ну, парни, помогай нам боги, — Дабала-тархунда стегнул лошадей.

— Бог Грозы, помоги мне, дай мне сил, — шептал Кьяру, — позволь мне выжить и я принесу тебе ягнёнка...

— Десять обещай, — буркнул Дабала-тархунда.

— ...возложу на алтарь твой десять ягнят.

Астианакс покачнулся при толчке. Посмотрел на суму с дротиками, погладил ладонью древко копья. Он знал, что Хастияр при Киндзе сражался в основном луком, но сам не стал стрелком, подобным ему. Хотя с раннего детства немало был наслышан от соседей о метком выстреле хеттского посланника, отомстившего за гибель отца. Хотел подражать, но не всякому дано.

Потому длинное, в шесть локтей копьё. И на борту колесницы укреплены два запасных, правда покороче. И дротики. Ещё одна сума под рукой Кьяру. Тот тоже облачён в чешую, в руках держит большой четырёхугольный щит.

Лошади с ходу перешли на легкую рысь. Возницы вели их ровно, ни одна колесница не вырывалась вперёд. Мягко пружинило дно, сплетённое из ремней.

Астианакс оглянулся по сторонам — на близлежащих колесницах стояли лучники. Так намеревался биться и Тудхалия. Он в отличие от своего друга в этом деле больше преуспел. Немало упражнялся. С самого детства обожал бешеные скачки, и чтобы при этом стрелять в цель.

Астианаксу больше нравилась иная забава — копьём в подвешенное кольцо попасть. Теперь вот в рожу ашшурайе будем стремиться попадать.

Царь ехал по левую руку (вернее это Астианакс от него по правую). Лицо сосредоточенное.

Мысли «Первого Стража» путались. Он долго не мог решить, кому лучше молиться. Богу Грозы? Но ведь он же троянец, не лучше ли Апаллиуне?

Кому молился при Киндзе отец? Конечно Апаллиуне.

В голову между тем упрямо лез наговор очищения от заклятия:

«Бог срезал цветущий сорняк,

Который разросся кругом.

Бог срезал цветущий сорняк,

Как злаки срезают серпом.

Развеян, как пепел, сорняк.

Как пепел, развеют пускай...»

Почему именно этот? Да поди разбери, что и зачем боги вкладывают в головы смертных.

Ашшурайе приближались. Уже было видно, что колесницы их даже более массивные, чем хеттские, и стоят там тоже по три воина. Это не лёгкие меркобт людей Чёрной Земли. Те, впрочем, Астианакс видел только у послов мицрим.

— Как же их много... — прошептал Кьяру.

— Не ссы, — сказал Дабала-тархунда, — а если и станешь, не забывай щит держать повыше и меня прикрывать. Сбережешь меня — я сберегу вас, вот увидишь.

— Щит выше... — как заклинание, пробормотал Кьяру.

«О боги Стран кедровых! Я пути

Для вас устлал узорчатою тканью!

Я окропил их маслом и вином!

Придите же на жертвоприношенье...»

Сейчас такое жертвоприношение будет — мало не покажется.

— Воины! — закричал Тудхалия, — пусть те из вас, кто дрогнет и побежит, и спасёт свою шкуру — да наденет женские одежды и возьмёт в руки прялку!

— За будет так! — заорал Астианакс.

— Да будет так! — подхватил Дабала-тархунда и тысячи глоток за ним.

Колесницы Ашшура всё ближе. Астианакс нервно поглаживал ладонями древко.

— Быстрее!

— Давай, родимые! — стегнул лошадей Дабала-тархунда.

— О боги страны Ашшур! — орал что есть мочи Тудхалия, перекрикивая конский топот и скрип колёс, — коль пошли вы войной на земли Хатти, то да предстанете пред судом богов страны Хатти! Слушайте, что по суду мы решаем против вас!

— Слушайте!

— Слушайте, что решаем мы против вас!

— Ярри!

— Яр-р-р-и-и-и!

А навстречу неслось:

— Нерга-а-а-л!!!

— В галоп!

Тудхалия растянул лук. Тысячи стрел взвились в небо.

Ближе. Всё ближе...

— Кьяру, щит выше!

И сразу несколько стрел ударили в него. Щитоносец прикрыл возницу, но так, что наконечник выскочил возле самого лица Дабала-тархунды. Тот разразился бранью, в которой Астианакс не понял половины слов.

На них неслась стена смерти.

Всё ближе.

Ближе.

А ну-ка...

Н-на!

И копьё ныряет в пустоту.

Промахнулся!

Дабала-тархунда всем телом вильнул вправо, туда-же дёрнулись лошади. Астианакс схватился правой рукой за борт, едва уловив, как мимо пронеслась вражеская колесница.

— Кьяру, щит выше!

Со всех сторон сыпались стрелы, уже непонятно чьи. Немало их на излёте ударилось в чешуйки панциря. Щит Кьяру уже напоминал ежа.

Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

В считанные мгновения будто солнце погасло. Они очутились в едва проницаемом облаке пыли. Все мысли остались где-то там, позади. На миг мелькнула чья-то бородатая рожа. Астианакс ткнул в неё копьём. Его едва не вырвало из рук, значит попал. Рожа исчезла. Справа пронеслась размытая тень. Они миновали второй ряд колесниц. У хеттов был и третий, а у этих?

Ничего не видно, кругом серо-бурая пелена. Трудно дышать. Закашлялся Кьяру, а следом и Дабала-тархунда с Астианаксом. Колесница подпрыгивала и раскачивалась, рискуя опрокинуться — возница гнал коней в открывавшиеся промежутки между вражескими колесницами.

Вокруг стоял неимоверный грохот, топот и треск. Нечленораздельный рёв тысяч глоток. Перед глазами всё мельтешило. Храпящие лошади, разверзнутые в крике рожи, бородатые и безбородые.

Сердце отбивало ритм в такт бешеной скачке.

Вокруг сталкивались колесницы, рассыпаясь в пыль. Кувырком летели раненные лошади.

— Ах ты, сука! — заорал возница, натягивая поводья.

Завал, большой. Обломки колесниц, беспомощно крутящиеся колёса. Некоторые, оторванные, куда-то катились, подпрыгивая. Несколько лошадей лежали на земле. Одна пыталась встать и жалобно кричала. Визжала от боли и ужаса. Просто душа рвётся.

В бурой полумгле метались человекоподобные тени. Сталкивались, схватывались.

Нет, это не люди, а демоны-галлу, чья работа — ловить извергнутые души и тащить их в Страну-без-возврата на вечное заточение.

Им невозможно противостоять.

Колесница остановилась. Дабала-тархунда крутил головой, ища выход.

Из облака пыли сразу же посыпались тени, на глазах обретая плоть.

— А-а-а! Умри!

Астианакс ударил копьём и опять почувствовал — попал. Куда в кого, и не успел понять — наскочили другие. Чей-то топор врубился в борт колесницы. Кьяру ткнул в кого-то мечом, успел прикрыть «Первого Стража» щитом, а тот подхватил секиру на длинном древке с широким полулунным лезвием, рубанул одного из набегавших бородачей и через мгновение ощутил удар по левому наплечнику. Чужой топор скользнул по чешуйкам гурпису. Удачно, Хасти не почувствовал боли.

Он не различал лиц и даже фигур. Просто бил по наитию. Как и Кьяру. Дабала-тархунда выскочил из колесницы и потащил лошадей куда-то влево, разворачивая её.

Астианакс бросился прикрывать. По шлему чиркнула стрела. Бок обожгла боль, он даже не обратил внимания, просто махнул секирой и вновь ощутил, как расступилась чья-то плоть, беззащитная перед отточенной бронзой.

— Умри, хатти!

— А-а-а, руби демонов!

— Бей-убивай!

Дабала-тархунда умело выводил лошадей. Кьяру, стоя на колеснице один за другим метал в кого-то дротики, а Астианакс вдруг обнаружил, что отстал. Вокруг свалка. Все куда-то несутся, толкаются, машут топорами без разбора, не глядя, не видя.

Его сбили с ног, а может сам запнулся. Растянулся на земле и глаза в глаза столкнулся со знакомым мешеди. Лицо того было перекошено и едва узнаваемо. Он выл, запихивая собственные кишки в распоротый живот. А рядом на четвереньках куда-то полз воин ашшурайе. На него напал другой несили, обхватил за шею и несколько раз ударил кинжалом в живот. Затем попытался подняться, но почти сразу завалился на бок. Отсечённая одним ударом голова ускакала в сторону. Астинанакс проводил её безумным взглядом.

Ни одной мысли в голове.

На его топор кто-то наступил. Он потянул из ножен меч и ткнул перед собой. Его придавило хрипящее тело. Астианакс упал на спину, пытаясь спихнуть с себя труп. Кто-то грохнулся «Первому Стражу» на ноги. Он взвыл.

— Хасти!

Хотелось крикнуть: «Здесь!» — но глотка смогла извергнуть лишь сдавленных хрип.

— Хасти!

— Зде-есь...

— Вот он!

Чьи-то сильные руки схватили его за плечи, рванули вверх.

— Выбираемся! Бежим!

Не чуя ног, спотыкаясь, он доковылял до колесницы. Вот ведь, и лошади невредимы. Почти. У одной из-под чешуек сариам торчит древко стрелы. Но, верно, неглубоко попала.

— Выбираемся!

Дабала-тархунда стегнул лошадей, колесница вновь рванула... Куда-то.

Что вокруг происходит, совершенно не понять. Смешались в кучу кони, люди. Бороды, бритые лица. Душил, выворачивал наизнанку кашель. Повсюду пыль.

Топот, треск, рёв.

Вновь бешеная гонка. Куда? Зачем?

В этом хаосе даже боги не разобрали бы, как протекает сражение.

Протекает да. Слово-то какое... дурацкое.

Несётся так, что душу сейчас вытряхнет.

Кьяру исчез внезапно. Вот только что стоял, держал над головой возницы изрубленный, изтыканный стрелами щит. И вот уже не стоит.

Астианакс обернулся. Позади неслась ещё одна колесница. Кьяру рухнул прямо под ноги лошадей. Ни вскрика, ни стона. Вот он был и вот его нет.

Хасти сжал зубы. Перехватил копьё. Последнее.

Их вынесло в камыши. Прямо в реку. Мелькнула мысль — значит они отклонились вправо. И даже пронеслись сквозь крыло Аланталли, что и располагалось ближе к реке.

Да какие теперь тут крылья. Всё перемешалось. Астианакс не представлял, где теперь Тудхалия, Аланталли.

Где все?

Пыль не то, чтобы оседала, но её стало как-то меньше. Будто они выскочили из облака.

Астианакс увидел рядом две хеттских колесницы. Они стояли, а воины на них рубились с набегавшими долгобородыми. Тех было... много.

Колесница выкатилась на середину речушки. Вода и до колена не доходила.

Закричала и споткнулась одна из лошадей.

— Приехали, — прошипел возница.

Астианакс отчаянно озирался по сторонам. Увидел неподалёку пару лошадей. Те стояли смирно, на вид вполне целые. Рядом пара бородатых кинжалами забивали хеттского воина, молодого парня. Он отчаянно орал.

— Ах ты... — вдруг прохрипел Дабала-тархунда и обмяк.

Астианакс подхватил его, выпустив из рук копьë.

В груди бывшего царского возницы торчал дротик в два локтя длиной. Наконечник выглянул из спины.

— Вот и всё...

Изо рта старого воина хлынула кровь.

— Нет, я вытащу тебя! — закричал Хасти.

Дабала-тархунда не отвечал, лишь смотрел укоризненно, будто хотел сказать:

«Ну что же ты несёшь, парень? Вытащит он... Себя хотя бы вытащи».

Глаза возницы стекленели.

Астанакс выпустил его из рук. Спрыгнул в воду, бросился у берегу и вывернул из руки лежащего там ничком хетта топор. Древко липкое от крови.

На него с воем налетел долгобородый. Астианакс увернулся от удара и рубанул в ответ. Пятясь, бросился в близкие камыши. Походя отмахнулся ещё от кого-то. Кругом только бородатые лица, ни одного бритого.

— Хватай его!

— Смотри, знатный! Хватай!

Распознали, конечно, дорогой панцирь.

Он влетел в камыши, оставив топор в груди одного из набегавших ашшурайе, но следом кто-то бросился ему в ноги, и «Первый Страж» полетел кувырком в воду. Кто-то прыгнул на спину, нажал на затылок, вдавливая лицо в зловонный ил. Вздохнуть Астианакс не смог, а через три удара сердца и вовсе провалился во тьму.