Далёкая гроза

Глава 18. Семеро против Фив

Кефисское озеро

Стоило отойти от накатанной дороги на полдюжины шагов, как под копытами лошадей и колёсами начинала хлюпать вода. В воздухе стоял тяжёлый смрад от гниющих камышей и ила. Затяжная засуха местами обнажила дно озера, но убыль воды пока не слишком бросалась в глаза. Озеро видало времена и похуже, когда смертные вознамерились перекроить под себя земную твердь, дар богов.

Нет, хотя здесь тоже не было дождей уже три месяца, но земля ещё не обратилась в камень и плодородна. Вот только видать, лишь малый клочок таков остался. А в иных краях, как говорят, лик Хавелиоса уже далеко не ласков. Злобен стал бог солнца, будто ныне примкнул к тёмным, несущим смерть богам.

Вокруг роились тучи мошкары и дабы спастись от них Автолику вместе с возницей пришлось закутаться в плащи. А поскольку погода стояла жаркая, оба немедленно взмокли. Лошади били хвостами по бокам, трясли гривами и рассерженно фыркали.

«Царь без царства» прекрасно их понимал и сам всю дорогу, вот уже третий день ворчал и вполголоса (а иногда и вовсе не сдерживаясь) бранил и кровь Эдипову, и аргосцев, затащивших его в эти гиблые места. На целый день пути от Орхомена по западному берегу огромного озера сплошное болото.

Лет сто назад, в пору расцвета и величия Фив братья ванакты, Амфион и Зет повелели прорыть каналы для отвода воды в море. Озеро частично пересохло и уступило людям обширные плодородные земли, что многократно умножило богатство фиванских царей. На северо-восточном берегу они возвели огромную цитадель, размерами вдвое превосходившую Тиринф с Афинам. Крепость служила и убежищем для земледельцев на случай войны, и зернохранилищем.

Но потом пришли годы бедствий. Троянец Кукуннис коварно истребил царский род, а вернувшиеся к власти потомки Кадумы из Страны Пурпура оказались слабы перед новой напастью — Орхоменом. Сей город и его окрестности были населены минийцами, родичами пеласгов. Славились они, как укротители коней. Их колесницы стали всё чаще вторгаться в фиванские земли, неся разорение, и будучи не в силах одолеть воинственных соседей в поле, лавагет Амфитрион повелел засыпать каналы. Озеро, питаемое рекой Кефис, вновь разлилось, плодородная равнина опять заболотилась.

Минийцы теперь вторгались куда реже, им здесь жить стало плохо, Орхомен стоял на самом краю болота. А соотнести сей малый потоп с действиями фиванцев и восстановить каналы они не догадались.

Цитадель оказалась на острове. С одной стороны стала совсем неприступной, но с другой и окрестным поселенцам теперь труднее искать в ней укрытия.

Однако, искали. Вот именно сейчас, когда всю огромную равнину между Парнасом, озером и северным морем, а также хребтом Киферон на юге заполонили десятки тысяч беженцев. Может быть уже и сотни.

С каждым днём их число увеличивалось. Прибывали корабли заморских сикулов, что снялись с насиженных мест из-за пятилетней засухи. Они же принесли в Пелопоннес злую болезнь и теперь оттуда ахейцы бежали на север, наводнив Мегариду.

Людская волна перекатилась и через Киферонский хребет, оставив на его склонах тысячи непогребённых тел. Повсюду бродили разбойные ватаги. Минийцы взяли в руки оружие, дабы не пропустить никого в свою страну, но с запада и северо-запада их самих подпирали куреты, на которых в свою очередь давили какие-то новые племена, чьих имён никто и не слышал.

Они не чтили Владычицу Атану и Колебателя Земли, поклонялись Богу Грозы, подобно куретам и кетейцам из восточного заморья, хеттам.

Ныне, в некогда мирной стране, уже много лет не знавшей войн, воцарилось кровавое безумие, где человек человеку волк. Наступило время мечей и боевых колесниц.

Но Энуварио, богу войны, как видно и этого было мало. Из Пелопоннеса пришло войско аргосцев, что, поправ вековые устои, отложились от ванакта Микен.

Аргосских псов войны привёл в родную землю изгнанник Полиник, сын Эдипа, дабы в братоубийственной распре отнять престол у ванакта Этеокла.

Но среди аргоссцев нашлись и люди разумные, что надеялись избежать кровавой свары и примирить братьев. За мирный раздел власти стоял лавагет Амфиарай. Он отчаянно противился походу и поддался уговорам жены. Та валялась у него в ногах и выла, умоляя послушать Полиника. Призывала мужа подумать о детях своих, ведь пропадут в охваченной мором стране. Куда-то надо бежать. Иди муж, добудь сотоварищи Фивы. Чай Полиник за помощь отплатит щедро.

Амфиарай, скрипя зубами, послушался, но надежд разрешить дело без крови не оставил и пригласил человека, всем известного, как великий миротворец.

Автолика с Парнаса.

«Царь без царства» не желал иметь никаких дел с сыновьями Эдипа. При одном их упоминании он всегда становился необъяснимо раздражителен, приводя в недоумение всех, кто его знал. Почти всех. Кроме своей жены.

Но призыв Амфиарая он принял. Не ради Полиника с Этеоклом, а для того, чтобы вернуть покой стране, которая неудержимо катилась в бездну.

И всё же Автолик ехал на встречу в тягостных сомнениях. Много лет назад он стал одним из творцов великого мира, в возможность которого изначально не верил, но был увлечён надеждами и мечтами человека, ставшего ему добрым другом. Тогда задача выглядела хоть и сложной, но в общем-то, одновременно и простой, ибо убедить предстояло лишь одного царя. Второй своим умом пришёл к мысли, что вражду пора заканчивать. А вот теперь против миротворца силы куда серьёзнее. Не только два молодых барана. Десятки, сотни вождей, больших и малых, волков, вкусивших крови, увидевших, как слабы и беспомощны ванакты.

Измученную страну прокляли боги. Засуха, мор, война всех против всех. Как смертному противостоять богам, что, верно, решили, как в дни Потопа погубить род людской?

И всё же он поехал. С малой свитой, хотя ежечасно рисковал нарваться на одну из многочисленных хищных ватаг. Мог заболеть, ведь мор далеко шагнул за пределы Пелопсова острова. Больными наводнены уже Кирра и Дельфы. Люди бегут к Богу Врат, ища спасения, но жрецы его помочь бессильны. Апаллиуна, вздумавший покорить страну ахейцев, известен, как бог-целитель, но врачевал он не тело. Только разум.

Однако, в нынешнем безвременье и он не всемогущ. Смертные обезумели.

Как бороться с этой напастью Автолик не знал.

Несколько колесниц приближались к развилке в южной оконечности озера. Та дорога, что отходила от неё на север, привела бы к Кефисской цитадели. Вторая, звавшая пойти направо, обещала довести до Семивратных Фив.

Автолику не нужна была ни та, ни другая. Он сошёл с колесницы и взял с площадки крупный плоский камень. Неспешно приблизился к пирамиде подобных камней, высотой ему по пояс и водрузил булыжник еë на вершину. Опустился на колени и прошептал молитву, обращённую к Трёхглавому Гермию.

Поднялся. Огляделся. Шагах в двухста, на краю небольшой оливковой рощи стояла колесница. С годами «царь без царства» стал лучше видеть вдаль, потому легко различил узор на бортах. Троянский.

А потом увидел и сторожившего лошадей человека. Узнал, хотя и встречал прежде лишь однажды.

— Вартаспа здесь.

Автолик посмотрел на солнце. Полдень. Стало быть, не опоздал. И день сей оговорен, и час.

Он повернулся к своим людям и сказал:

— Встаньте подле троянца и ждите. А я пойду к алтарю.

— Господин, не слишком ли рискованно? — спросил один из воинов.

— Пустое. Они ничего мне не сделают.

Он подхватил с колесницы мешок и углубился в рощу. Прошёл её насквозь и увидел с другой стороны между тремя раскидистыми платанами алтарь Бога Перекрëстков, своего названного отца. Возле него стояли люди.

Две пары. Держались чуть поодаль друг от друга. Со всеми он был знаком, с кем-то лучше, с кем-то хуже.

Фиванец Меланипп и троянец Арат. Несколько странно видеть их вместе, хотя Автолик давно уже знал — приаму ныне в Фивах будто мёдом намазано. Сдружился с Этеоклом и всем своим поведением это подчёркивает. Многие верят. Автолик же вспоминал одну из встреч с ними в Ликии, в самом конце тамошнего дела, когда с Гиппоноем было в целом покончено. Тогда оба друзьями не выглядели, хотя и ввязались в ту авантюру вместе.

Меланипп, сын Астаха, широкоплечий коренастый муж лет тридцати, был знаком мельком. Как-то довелось отобедать вместе в доме старого Креонта. Автолику было известно, что Меланипп вёл свой род от спартов, «посеянных» — воинов, выросших из зубов дракона, убитого, как рассказывали в Фивах, Кадмом, тирийцем Кадумой. Меланипп — вспыльчивый гордец. Странно видеть такого на переговорах о мире. Других гекветов у Этеокла нет? Хотя говорят, будто честен. Потому и отрядили сюда? Автолик ожидал увидеть кого-то из сыновей Креонта. Вот те все рассудительны и уравновешены — в отца.

Другая пара — Амфиарай и Тидей. Первого он знал хуже, хотя встречался с ним в прошлом дважды. Второго лучше. Тот сватался к Антиклее, да и в гостях у Палемона в Калидоне пересекались не раз. Пока ещё ездил Автолик к старому другу в гости.

А близнецов нет. Что ж, это и плохо, и хорошо.

Видеть их Автолик не хотел. Неприязнь сию даже Амфитея считала не вполне объяснимой и звала мужа «старым упрямым бараном, придумавшим себе всякий вздор». Что было, мол, давно быльём поросло, а дети и вовсе не причём. Он соглашался, но ничего не мог с собой поделать.

А плохо то, что без братьев договориться будет непросто и не быстро. Да и вообще, сомнительно, что получится. Будто и встреча вся лишь для того, чтобы богов обмануть — дескать, мы честно пытались решить дело миром. Это как Хатти, с их оправданиями перед богами, будто бессмертные истинную суть людских намерений не способны прозреть.

Уж не троянец ли такое присоветовал?

И странно, что нет Адраста. О чëм вообще разговаривать без предводителя аргосцев? Может счëл, дескать, басилею не по достоинству говорить с теми, кто стоит ниже его? Ну так тут целый троянский царь есть, вообще-то.

Автолик приблизился и приветствовал собравшихся. Вежливо и многословно, перечислив и прославив достоинства каждого. Тем же ответили и они. Затем «царь без царства» достал из мешка головку сыра и кусок вяленого мяса — приношение богу. Возложил на алтарь со словами молитвы.

— Хвала богам, все прибыли, — сказал Арат, — значит никто не таит камень за пазухой. Восславим же богов за возможность сию — решить дело без крови.

«Никто не таит камень за пазухой».

Автолик усмехнулся. Почему-то вспомнился Менна и его добродушные речи над чашами с отравой.

— Я не вижу здесь царственных братьев, — сказал «Сам себе волк», — и как по мне, ценность переговоров без них не слишком высока.

— Напротив, — возразил Амфиарай, — хорошо, что их нет. Полиник очень обижен на брата.

— Было бы с чего, — фыркнул Меланипп, — всего-то восстановлена справедливость. Лишь недостойный гордец того не понимает.

— Справедливость? — поднял бровь Тидей, — кто говорит о справедливости? Тот, кто сам на неё наплевал?

— Ты бы последил за своими речами, курет, — холодно посоветовал Меланипп.

— Спокойствие! Только спокойствие! — простёр руки перед собой Амфиарай, — давайте уважать друг друга, иначе мы не договоримся!

— Как будто это что-то плохое, — фыркнул Меланипп.

Он скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что более чем вероятное кровопролитие его нисколько не смущает.

Амфиарай покосился на Автолика, ища поддержки.

— Напомни, Амфиарай, зачем ты пригласил меня, — попросил тот.

— К чему повторять общеизвестное? — с раздражением, в коем угадывались нотки растерянности, спросил аргосский лавагет.

— А к тому, что моя роль мне всё ещё не ясна. Хотите, чтобы я стал третейским судьёй? Ну так у вас уже есть такой, — Автолик указал на Арата, — царь Трои здесь гость и, насколько мне ведомо, как раз он уже пытался помирить братьев в самом начале их ссоры.

— Вот только там сразу было видно, что царь Трои принял сторону мерзавца! — заявил Тидей, — а стало быть весь суд его — сплошное лицемерие!

— Кого ты назвал мерзавцем? — прошипел Меланипп.

— И лицемером, — на лице Арата не дрогнул ни один мускул.

— Кого мне так звать, кроме тех, кто вместе разбойничали за морем, а потом спускали казну царства на бесчисленные пиры? Лишь слепой не видит твою заинтересованность и предвзятость, царь!

— Что ты творишь?! — процедил Амфиарай, — ты всё сейчас погубишь!

Он вновь повернулся к Автолику, совсем уже беспомощно. Меланипп стиснул рукоять меча. Тот же жест повторил и Тидей. Арат остался неподвижен.

— Я не вижу здесь заинтересованности в кровопролитии лишь у достойнейшего Амфиарая, — сказал Автолик, — всем остальным явно хочется подраться. Ну так деритесь. Вы напрасно пригласили меня.

— Тебе вообще наплевать?! — вскричал в отчаянии Амфиарай, — вспомни, семь лет назад мы виделись в Эфире. Что ты говорил? Как важен тебе мир между Фивами и Орхоменом, Фивами и Микенами. Как немирье вредит твоим делам, твоей торговле. Что изменилось?

— Оглянись вокруг, — спокойно ответил Автолик, — всё катится обратно в предвечный хаос. Кто победит из вас, для меня не важно. Так или иначе, вы лишь преумножите его. Но ничья победа не предотвратит гибель царств, и не только Фив. Так я предвижу.

— Я думал, ты благословлён богами нести одними лишь речами мир. Так всё это ложь… — простонал Амфиарай, — какой же я наивный глупец…

— Суд имеет смысл лишь тогда, когда обе стороны его признают, — сказал Автолик, — а вы не признаëте.

— Ну, почему же? — спросил Арат.

— Ванакт признает справедливый суд, — добавил Меланипп, недоверчиво покосившись на троянца.

Автолик посмотрел на них, потом на Тидея.

— Что скажешь ты?

Сын Ойнея некоторое время молчал, неприязненно переводя взгляд с одного противника на другого, потом сказал:

— Мой родич признаëт справедливый суд.

— Родич… — негромко фыркнул Меланипп.

— Родич по браку! И брат по крови! Всем здесь известно, какова сила такого братства.

— Хорошо, — согласился Автолик, — я попробую рассудить Полиника и Этеокла.

— Боги благословляют тебя, о златоречивый Автолик, — с надеждой проговорил Амфиарай.

— Итак. Суть ссоры в том, что оба брата не исполнили обязательств, о которых клялись.

— Не исполнил Этеокл! — вновь вскинулся Тидей.

— Он был в своём праве! — в ответ подался вперёд Меланипп.

— Остыньте! — повысил голос Арат, — мы ходим по кругу и так и не разорвём его!

— Первоначальное требование Этеокла было справедливо, — подтвердил Автолик, — он отсутствовал несколько лет и мог требовать столь же долгого отсутствия брата.

— Именно так! — согласился Меланипп.

Тидей поджал губы.

— Но и этот срок истёк, — продолжил Автолик, — уже два года, как Этеокл должен уступить престол Полинику.

— Этому ублюдку, что привёл чужую рать на родную землю? — процедил Меланипп.

— А чем лучше Этеокл?! — вскричал Тидей, — он притащил из-за моря всякий сброд! Каких-то лелегов сраных, каркийя и троянцев!

— Где ты увидал в Фивах троянцев? — с усмешкой спросил Арат, — я всего лишь гость Этеокла и со мной только несколько слуг, но не воины.

— Ложь!

— Нет лжи в словах приама, — возразил Автолик, — мне известно, что в Фивах нет воинов из Трои.

— Это не важно! Есть другие чужеземцы, что служат царю Трои!

— Хорошо, — легко согласился Автолик, — пусть так. Здесь стороны сравнялись в недостойном поведении.

«Стороны» посмотрели на миротворца с недоумением, а тот продолжал, как ни в чём не бывало:

— Я вижу, что никто не имеет преимуществ. Сказал бы, что оба брата одинаково виновны друг перед другом и родным городом.

Меланипп было вскинулся, но Автолик не дал ему вставить слово.

— Нам нужно не казнить обоих, а привести их к примирению, потому я предлагаю сделку.

— Какую? — спросил Амфиарай.

— Этеокл уступит престол Полинику на два года, в возмещение времени, что занимает его вопреки изначальной договорëнности. По истечении сего срока братья вновь поменяются. И впредь будут сменять друг друга каждый год. Царь Трои покинет Фивы со всеми воинами, кои не являются уроженцами этого города.

— А войско Аргоса? — улыбнулся Арат.

— Оно окажет помощь в избавлении страны от расплодившихся злодеев и получит за это содержание и награду от ванакта Полиника. Как только отступит мор в Пелопоннесе, Адраст вернётся в родной город.

Он замолчал. Все остальные переваривали услышанное.

— Амфиарай, у меня есть предложение получше, — не переставая улыбаться, сказал Арат, — я предлагаю тебе и Адрасту вместе со мной и Этеоклом искоренить беззаконие в Микенах, убрать узурпатора. Если при этом в Микенах воцарится Этеокл, а в Фивах Полиник, полагаю, это будет хорошо для всей страны.

— В чём твоя выгода? — недоверчиво спросил Тидей.

— Под мою руку вы отдадите сущую малость. Трезены и Эпидавр.

Тидей и Амфиарай переглянулись. Автолик пристально посмотрел на троянца.

Амфиарай выругался.

— Ну а что? — спросил Тидей.

— Как что?! Хотя, ты же курет, ты не поймёшь…

— Что не пойму?

— Он предлагает пустить лису в курятник, козла в огород! Наши города отдать троянцам!

— Это не ваши города, — прищурился Арат, — ни Адрасту, ни тебе они не принадлежат. Это собственность ванакта, вашего господина, вообще-то. Против которого вы сейчас фактически восстали. Когда отказались сражаться с Гераклидами.

— Это ахейские города, троянец! — процедил Амфиарай.

— Ишь ты! — вдруг заговорил Меланипп, — своей земли, значит, они и пяди не уступят? Припёрлись красть чужую?

— А ты бы лучше заткнулся, фиванская рожа! — вскипел Амфиарай.

От его недавнего миротворческого настроя и след простыл.

Фиванец на мгновение дар речи потерял, но быстро пришёл в себя и выплюнул длинную тираду, в которой поведал противной стороне, что он проделает с их женщинами.

Курет вспыхнул, как сухой мох и схватился за меч.

— Да ты хоть раз женщину видел, сын кобылы? — рявкнул Тидей, — всем ведомо — нечестивец Лай всех фиванцев обучил баловаться под хвост!

Меланипп потемнел лицом и пообещал, то обоим обидчикам расколет черепа и сожрёт мозги.

Три меча покинули ножны.

Тут уж любому тугодуму стало бы предельно ясно — дальнейшие разговоры бессмысленны.

Арат кинулся между противниками и простëр руки в разные стороны.

— Опомнитесь, достойнейшие!

Он препятствовал Меланиппу и Амфиараю пронзить друг друга, но Тидей угрожающе качнулся в сторону,

— Уйди, троянец! — рявкнул Меланипп, — меня из-за тебя убьют!

Пришлось вмешаться и Автолику.

— Все шаг назад! — прорычал он не хуже киферонского льва, — и опустите мечи!

Противники подчинились не сразу. Первым убрал клинок Амфиарай. На него было страшно смотреть. Аргосец осознал, что сейчас натворил. Надеялся на примирение, призвал миротворца и сам же всë разрушил. Одной неосторожной фразой…

Тидей некоторое время вращал глазами, потом вложил меч в ножны, сплюнул под ноги, повернулся и решительно зашагал прочь. Его примеру последовал и Меланипп.

— Боги, что мы наделали… — прошептал Амфиарай и с потерянным и несчастным видом побрëл вслед за куретом.

Автолик мрачно взглянул на Арата и спросил:

— Ты ведь этого и желал, приам? Я насквозь тебя вижу.

— Это было хорошее предложение, — бесстрастно заявил Арат.

— Ясно. Ты знаешь, что Бог твоего города сказал этим дуракам? Конечно знаешь. Твой дед был очень мудр. Бог родины на чужбине — лучшее оружие. Лучше тысячи колесниц.

— Не понимаю, о чëм ты.

— Не ври, всë понимаешь. Рок Фив — стать первым. Так сказал оракул?

Арат не ответил. Он смотрел на «царя без царства» спокойно, даже с вызовом.

— Дураки ничего не поняли. Услышали — «стать первым». Наконец-то превзойти Микены. Именно поэтому Адраст так легко отложился от Атрея. Хочет быть с победителем. Ни слова тут, кто победит из братьев. Рок, приам. Тут не про победы. Городу конец. Сейчас или позже, но будут Фивы первыми. Понимаешь, приам? Первыми — значит не единственными.

Арат молчал.

— Сорок лет назад я заподозрил бы в таком предсказании некий коварный план Алаксанду, а вовсе не слова бога. Сейчас… Не знаю. Чего ты добиваешься, приам? Не верю я, что ты просто в гости к другу приехал. Да и в дружбу вашу не верю.

Автолик жëг троянца взглядом. Тот вызов принял и глаз не отводил.

— Меня устроит почти любой исход, — ответил Арат, — а уж тот, что пророчит мой бог — и подавно.

— Надеешься обуздать и возглавить те силы, что пробуждаются на севере?

— Мне ничего не известно об этом. Ты прорицатель, Волк?

— Нет, я лишь слушаю и слышу голоса далëких краëв.

— Мне ведомо, что у тебя даже в Чëрной Земле шпионы, «царь без царства», — усмехнулся Арат.

— Полезно для торговли. Вот только не перестаю думать, что я один таков в стране глухих. Фиванцы и микенцы привыкли куретов и минийцев считать полудикарями. Но им, хотя бы, нужны дворцы. А народам за северными горами они без надобности. Ты хочешь царствовать на пепелище, приам?

— Нет. Но если воля моего бога в том, чтобы тут камня на камне не осталось — то будет высшей справедливостью.

Семивратные Фивы

Через три дня после встречи, окончившейся ничем, войско аргосцев покинуло лагерь, разбитый на северном склоне Киферона, и спустилось на Аонскую равнину.

Земля здесь была очень богата. На пути своëм аргосцы не встречали убогих бедняцких деревень — только зажиточные обширные поместья фиванских телестов и царских гекветов. Поистине, эта страна справедливо посягала на первенство во всëм ахейском мире и если бы не слабость престола, Микенам давно пришлось бы склониться перед Фивами.

Полиник требовал, чтобы воины Адраста не трогали поместий. Обещал, что став ванактом, щедро одарит верных сподвижников. Аргосский басилей тому не противился. Он не делился своими чаяниями и лишь Амфиарай догадывался, что Адраст рассчитывает после победы отодвинуть своего молодого и малоопытного в интригах зятя от власти. Пусть Полиник царствует, на троне сидит, но по-настоящему править станет Адраст.

«Малоопытный в интригах».

Да как бы не так. Ещë в Аргосе Амфиарай выяснил, что истерика жены, вынудившая его вписаться в это предприятие, случилась не на пустом месте. Эрифилу подкупил этот фиванский ублюдок с отвратной рожей. Жëнушка, сестра Адраста, была той ещё пилой, мозг Амфиарая серебряной ложкой ела. Прибить бы еë, да царственный шурин не спустит.

Там, в Аргосе, долго думали, не взять ли с собой семьи. Мор на пороге пугал нешуточно. Но всё же поход с бабами и детьми совсем не то же, что быстрый марш войска. Оставили, моля богов о том, чтобы беда не коснулась родного очага, покамест герои другой не добудут.

Прощаясь с женой, Амфиарай её обнял и на ушко проклял.

И вот, глядя на фиванские поместья, аргосцы предвкушали будущее богатство, прикидывали, какой с них можно поиметь доход. Лишь Амфиарай, хоть и лавагет, но в большей степени господин табличек, где вёлся счёт мечам, нежели воин, всë сильнее мрачнел. Он рассматривал сей доход в ином ключе — каковы панцири и шлемы у фиванцев. И выходило, что они исключительно хороши и владеет полным и добротным бронзовым доспехом куда больше воинов, чем у аргосцев. Хотя само войско Этеокла меньше.

Правдой было и то, что тот действительно притащил лелегов и каркийя. Только не голозадых дикарей, как представляли в Пелопоннесе. Островитяне красовались шлемами из тёмной критской бронзы, навроде цилиндра с венцом из перьев или конского волоса. У каждого воина из Милаванды имелся бронзовый шлем с волосяным гребнем, панцирь и даже щит, окованный бронзой. А у аргосцев зажиточным считался герой в шлеме из кабаньих клыков и со щитом, обтянутым воловьей шкурой.

Когда же Амфиарай указал на это остальным — Капаней поднял его на смех. А Тидей продемонстрировал собственный шлем аж с тремя гребнями. На что лавагет поинтересовался:

— Красиво, да. Помогут ли петуху его перья в драке с Тевмесской лисой?

Трусливому лавагету на это ответили, что разбойник Лис, сидевший на Тевмесском холме и державший дорогу на Афины ещё полвека назад убит Амфитрионом и опасаться Амфиараю нечего. После чего разговор быстро свернул на то, что фиванцы годны только с разбойниками воевать. Мол даже с минийцами не сладили. А минийцы — не чета аргосцам.

Нельзя сказать, что приказ Полиника совсем уж безукоризненно выполнялся. Кое-где пограбили. Но разве что курей, бродивших по опустевшим дворам, похватали. Всë ценное фиванцы успели увезти в город. Многие задолго до подхода войска, ибо в округе стало очень небезопасно месяца за два до того.

Наконец, подошли к Фивам, разбили лагерь напротив ворот в южной оконечности города.

Прямо за ними на холме возвышалась Кадмея с царским дворцом.

Город был вытянут с юга на север между трëх почти параллельных оврагов, по которым протекали реки Исмен и Дирка, а также ручей. Трое врат в южной части, столько же в северной, одни в западной. Но подступиться в силах тяжких к тем вратам очень непросто, а лезть с востока через крутой овраг — и вовсе дурное дело.

План штурма не раз обсуждали ещё в походе, но к единому мнению не пришли. Дескать — на месте разберëмся.

Ну вот, место. Пора разбираться.

Для начала всё семеро героев, возглавлявших войско, подкатили на колесницах к южным воротам. Поговорить. Собственно, на успех переговоров никто уже и не рассчитывал, а Тидей и вовсе, не стесняясь Амфиарая рассказывал, что на встрече у озера подлые фиванцы устроили засаду, но он их всех в одиночку победил. Амфиарай эту похвальбу не опровергал. Он вообще почти ни с кем больше не разговаривал и ходил мрачнее тучи.

Вызвали Этеокла, тот поднялся на надвратную башню и наконец-то братья встретились. Разговор их вышел коротким и состоял из взаимных обвинений. Тут уж ежу понятно — дальше чесать языками бессмысленно. Однако болтовня прекратилась не сразу. Капаней и Тидей попытались вытащить фиванцев из города насмешками и поношением. Те не клюнули, хотя кое у кого бороды тряслись от злости. Этеокл и Арат сдерживали порывы особо ретивых. В планы троянца не входило случайное поражение вне прекрасных укреплений.

А что входило? Об этом знал только верный Вартаспа. Поручения своего царя он выполнял беспрекословно, однако, чем дальше, тем меньше понимал их смысл и после встречи в святилище Гермия наконец-то высказал своё недоумение:

— Зачем мы возвращаемся в Фивы? Пусть они там друг друга режут без нас. Неужто ты, мой господин, и впрямь стал считать Тавагалаву своим другом?

— Нет, конечно, — усмехнулся Арат.

— Тогда зачем? Я не понимаю. Ведь это рискованно. Вдруг аххиява возьмут город?

— Не думаю, что они на это способны. Аххиява не строят хуршаны, не делают даже тараны. Одними лестницами много не навоюют. Если бы дед тогда не послушал глупца Атанору и не приказал оставить Нижний город…

— Ты думаешь, это был совет Атанору? — усомнился Вартаспа, — я слышал другое.

Арат не ответил, лишь сплюнул в сторону с ожесточением, кое-всегда просыпалось в нём, едва он вспоминал ненавистного воспитателя. К собственному отрочеству историй о гибели былого величия Трои приам наслушался от многих людей немало, и давно составил мнение, кое не разделяли мать и Атанору. Не надо было уходить из Нижнего города. Хеттору защитил бы его, ибо аххиява не смогли бы преодолеть и деревянные стены.

В тот единственный раз, когда в Трою приехал Хастияр, юный приам поинтересовался его мнением на этот счёт.

— Осадой руководил Менна, — ответил «Первый Страж», — а мицрим в штурме крепостей преуспели. Хеттору не удержал бы Нижний город.

— Но ведь они не смогли взять Цитадель.

— Верно. И твой дед тогда поступил правильно, мой мальчик.

Арат не поверил. Но чем больше он размышлял над той войной, лишившей его отца, тем темнее становилось на душе от упрёков Атанору в адрес Куршассы. Ведь как не стремился юноша отца оправдать, а по всему выходило, что тот сотворил именно то, чего так ждали аххиява.

— Мы возвращаемся в Фивы, чтобы Тавагалаве не пришла в голову «великолепная» мысль сразиться с братом по дедовским обычаям, кои они столь ревностно чтят, пренебрегая оглядкой на деяния истинно великих царей.

— О чём ты, мой господин? — спросил Вартаспа.

— Я боялся, что Ауталлику предложит им решить всё дело в поединке братьев. И что они согласятся. Но опасность этого ещё сохраняется. Они легко могут дойти до неё своим умом. Сколько я на них смотрю — ни ума, ни выдумки. С Тавагалавы станется вывести всё войско за стены. Начнут разъезжать на колесницах друг перед другом, да выкликать героев на поединки, придурки.

Вартаспа помолчал, переваривая услышанное. Потом спросил:

— А когда аххиява сточатся о стены и Тавагалава победит, в чём здесь выгода для нас? Думаешь, он будет чувствовать себя обязанным, господин? Не получится ли, что он только усилится, а мы ничего не получим, как не получили от Аттарисия?

— Посмотрим, — буркнул Арат.

Он покосился на Кесси. Пёс сидел и внимательно смотрел на хозяина, чуть склонив голову набок. Будто тоже хотел сказать: «И я, и я сомневаюсь!»

У Арата сердце было не на месте. Намеченный путь к достижению честолюбивых замыслов с каждым днём ему самому казался всё более тупиковым.

«Не заигрался ли?»

Аргосцы, вдоволь поорав оскорбления, убрались в свой лагерь и принялись ладить лестницы.

На рассвете третьего дня дозорные заметили, как пришельцы двумя колоннами, люди и колесницы, нагрузившись лестницами, огибают стены города с востока и запада. При этом значительная часть их войска осталась на юге.

— Полезут со всех сторон, — сказал Этеокл, поднявшись на стену.

Арат уже торчал здесь и даже Кесси, встав на задние лапы и положив передние на зубец, любопытствовал, что же там интересного происходит. Для него это было не слишком сложно — здоровенный пёс превосходил размерами всех местных собак.

— Кого ты поставишь на северной стене? — спросил Арат.

— Пошлю Гипербия, Актора и Меланиппа, — ответил ванакт.

— Кто же будет главным?

— Главным? — удивлённо переспросил Этеокл.

Мысль о том, что нужно кого-то выделить из достойнейших и высокородных героев ему вообще не приходила в голову. Трое ворот, трое героев, просто же всё.

«Аххиява…»

Арат поморщился.

— Важно единоначалие, друг мой. Что, если сии достойнейшие воины будут действовать порознь? Вот, скажем, Меланипп горяч и третьего дня порывался устроить вылазку, пока аргосцы разбивали лагерь.

— Я помню. Признаться, мне тоже приходила в голову эта мысль.

Арат прикусил губу. В Лукке ему стоило большого труда убедить вождя аххиява воевать правильно. Тогда они непрерывно собачились, но позже Тавагалава признал свои промахи, когда Арат, уже здесь, в гостях, тактично указал ему, как и почему их тогда побили хатти.

Теперь ванакт внимательнее прислушивался к словам троянца. Но работы здесь ещё немало и, конечно же, надо победить. Убедительно победить.

— Я бы советовал послать туда кого-нибудь в качестве старшего. Может быть Мегарея, сына Креонта? Он весьма благоразумен и годами превосходит всех. Наиболее достоин стать главным лавагетом, как мне кажется.

— Нет, — возразил Этеокл, — Мегарея я пошлю на западные ворота.

— Почему? Их, полагаю, взять сложнее всего.

— Вот именно. Я поставлю туда наименьшее число воинов и хорошо, если их возглавит опытный муж.

— Что ж, одобряю. Но кого же на север?

Этеокл посмотрел на приама с прищуром.

— Может быть ты возглавишь моих людей, царь?

Арат улыбнулся. Прекрасно! Похоже, это первоцвет, пробивший снег былого недоверия.

— Почту за честь!

Ванакт решил, что трое южных врат будет защищать он сам, а так же могучие воины Полифонт и Периклимен. Однако планам суждено было измениться.

Аргосцы приближались. Впереди на колесницах к стене ехали предводители в дорогих доспехах, со шлемами, украшенными высокими гребнями по обычаю каркийя и козлиными рогами. Кое у кого рогов торчало аж четыре.

За ними шли простые воины в доспехах попроще или вообще без оных. Тащили лестницы.

Все вожди фиванцев покамест торчали на южной стене, разглядывая предводителей вражеского войска и в этот-то момент Меланипп вдруг вскричал:

— Тидей!

Сын Астаха повернулся к ванакту.

— Мой царь, позволь мне остаться тут!

— Зачем? — спросил Этеокл.

— Здесь Тидей! Я хочу лично выпустить кишки этому ублюдку!

Этеокл пожал плечами и согласился. Пусть на северные ворота идёт Периклимен, а Меланипп встанет здесь, против Тидея. Какая разница?

Арат скрипнул зубами. Жонглирование планами в последний момент очень ему не понравилось.

Противников рассмотрели и стало ясно — против трёх южных врат кроме Тидея встали Полиник и Капаней.

Встречать брата ванакт решил лично, а приветить героя Капанея вызвался не менее могучий Полифонт.

Адраст обнаружился против западных врат и Этеокл похвалился перед троянцем своим мудрым выбором. Дескать, сын премудрого старого Креонта, вернейшего геквета нескольких ванактов, уравновешенный, спокойный и осторожный Мегарей — самое оно против аргосского басилея.

Вдоль восточной стены на север проследовали Амфиарай, Партенопей и Гиппомедонт.

Аргосцы изготовились. Фиванцы запасли им гостинцы. По указанию Арата в огромных чанах грели масло, на стены подняли множество камней.

Приам велел Вартаспе остаться подле ванакта присматривать за фиванцами. Приказал слугам увести Кесси. Он уже собирался пройти на северную стену, где вместе с воинами Этеокла разместились его наёмники, но задержался.

Приблизилась колесница Полиника.

— Брат! — крикнул изгнанник, — к чему губить воинов? Давай решим наше дело в поединке?

Арат встревоженно покосился на ванакта.

— Не брат ты мне, подстилка аргосская! — ответил тот.

Фиванцы воодушевлённо завопили, затрясли копьями.

Полиник сплюнул, отъехал и махнул рукой.

Приам выдохнул и спустился с башни.

Пёстрая масса аргосцев взревела тысячей глоток и двинулась на приступ.

Когда Арат прибежал к северной стене, сеча здесь уже была в самом разгаре, ибо Партенопей с Гиппомедонтом рассудили, что надо спешить. Они боялись, что товарищи на юге ворвутся в город раньше и Полиник, конечно же, запретит его грабить. А если будущего ванакта опередить, то возможно они успеют что-то ценное урвать, что потом удастся скрыть.

Аргосцы, подзуживаемые вождями, торопились. Лезли бодро, оглушая себя и товарищей воинственными кличами.

Фиванцы и лелеги упёрлись. Островитянам в своих междоусобицах приходилось драться, когда их ладьи сходились борт о борт и в бою на стене они были близки к родной стихие.

Никто из аргосцев штурмовать крепости не умел, делали они это впервые.

Арат взбежал на башню, выдергивая из стрелковой сумы оперённую смерть. Растянул тетиву своего великолепного лука, который стоил не меньше, чем полный доспех и войско Полиника сократилось на одного воина. А приам тянулся за следующей стрелой.

— Поддайте масла! — крикнул троянец.

Четверо фиванцев в кожаных фартуках и рукавицах подтащили тяжёлый чёрный от копоти чан и наклонили над стеной. Приам успел подумать, что хатти применили бы тут верёвки и рычаги. А эти вручную. Дикари.

Кипящее масло полилось через край и тут же внизу завизжали с полдюжины аргосцев.

Арат высунулся меж зубцами. Прямо на него карабкался незнатный воин, без доспехов. Он прикрывался щитом, плетёным из лозы и обтянутым пёстрой коровьей шкурой.

Прикрывался успешно, куда бить непонятно.

Царю помог один из лелегов. Длинной палкой с раздвоенным концом оттолкнул лестницу и все, кто лез по ней полетели вниз, ломая шеи.

— Вот так, — Арат всадил стрелу прямо в лицо одному из копошившихся внизу воинов, — и ещё! И тебе!

Стрелковая сума быстро пустела, но рычащий тысячерукий зверь, облепивший стены, пока и не думал отступать.

— Эй! Тащите ещё стрелы! — крикнул троянец.

Один из его слуг, прикрывавший господина щитом, убежал исполнять приказ, а царь отставил лук и вооружился топором.

Весьма своевременно. Воин-островитянин в шлеме-цилиндре с конским волосом по ободу, согнулся пополам, поймав копьё в живот от ушлого аргосца. Тот забрался на стену, краем щита ударил в лицо ещё одного защитника-фиванца, но тут его успехи закончились, он схватился с Аратом.

Царь возился с ним недолго и аргосец, поражённый в шею, обмяк. Арат оттолкнул его в сторону, и рубанул по щиту того, что карабкался следом.

— Умри, умри! — рычал и плевался фиванец справа.

— Ахайкос! Подходи, накормлю! — веселился лелег слева.

Никому из аргосцев ещё не удалось закрепиться на стене. Но они продолжали лезть. Жажда наживы пересиливала страх.

Пока.

Из аргосских вождей предпринял попытку восхождения на стену лишь Партенопей. Его уронили вместе с лестницей. Упал в целом удачно, ничего себе не сломал, хотя ушибся и теперь прихрамывал, бранясь за спинами своих воинов.

Амфиарай и Гиппомедонт прохаживались на безопасном для фиванских стрел расстоянии и подбадривали людей, костеря фиванцев на чём свет стоит.

Лавагет орал воодушевляющие речи, но с каждой минутой ему всё очевиднее становилось — штурм захлёбывается. Он видел, что им противостоят не только фиванцы, но и наёмники троянского царя. Как оказалось, эти воевать умели лучше и фиванцев, и аргосцев, кои не брали в руки оружия очень давно.

— Надо ещё навалиться! — горячился молодой Партенопей, — пустите-ка меня, я им сейчас!

«Держите меня семеро», — мрачно подумал Амфиарай.

Сам лавагет подавать пример воинам не желал, хотя и опасался, как бы чего не сказали потом. Вокруг мелькали оскаленный рожи, все бежали, орали. Или ползли прочь и тоже орали, выли, зажимая раны, царапая пустые выжженные маслом глазницы.

Партенопей, тряся роскошным султаном на шлеме, вновь бросился в атаку. Его примеру последовал и Гиппомедонт возле своих ворот.

Партенопей бодро взбирался по лестнице, удачно извернулся, пропустив вниз в последний путь того, кто карабкался выше. Вот уже и зубцы. Ещё немного.

— Кхе! — фиванец Периклимен, здоровяк с широченными плечами уронил прямо на голову аргосскому герою булыжник размером с бычью башку.

Шея Партенопея хрустнула, и он полетел вниз, выронив щит и меч.

— Партенопей убит! — немедленно ударил по ушам чей-то вопль.

— Убит! Убит… — покатилась по языкам весть.

И ведь всегда такое не ко времени.

Тяжело дыша, Арат отпихнул от себя массивное тело очередного аргоссца. С этим пришлось особенно повозиться, ползая под ногами своих и чужих. Здоровый попался и едва приама не задавил.

Арат, с ног до головы залитый чужой кровью, нашарил топор, поднялся. И тут за спиной, где-то ещё довольно далеко раздался крик:

— Наша берёт! Наша!

Крик подхватили другие глотки:

— Капанея убили!

— Победа! Побеждаем, фиванцы!

— Это боги! Я видел, видел! Сами боги повергли Капанея!

Арат обернулся на вопли и увидел, что к нему спешит, лезет на стену Вартаспа.

— Что случилось? — крикнул приам.

— Мой господин! Они пошли на вылазку!

— Что-о-о?! Сдурели? Зачем?! Тупоголовые идиоты!

Он огляделся. Весть о гибели одного из предводителей охолонила аргосцев, они откатывались.

— Одолеваем, царь! — весело окликнул его Периклимен.

— Смотри тут! Я к южным воротам! Они же всё погубят!

Арат спустился со стены и бросился бежать по тесным улочкам к Кадмее.

Амфиарай видел, что штурм явно захлебнулся. Трое аргосцев пронесли мимо него знатного воина. Голова у того запрокинулась и длинные рога на шлеме скребли каменистую землю.

Шлем лавагет сразу узнал — это Гиппомедонт.

Подкатила колесница. Возница осадил взмыленных коней.

— Господин! Господин! Там…

— Что?

— Там… Фиванцы пошли на вылазку! Герой Капаней погиб!

— Проклятье!

Амфиарай затравленно огляделся.

— А-а-а! — он запрыгнул на колесницу, — гони туда! К южным воротам!

У южных врат дела поначалу шли весьма похоже. Бодрое восхождение аргосцев на стены застопорилось, а вскоре и вовсе остановилось. Когда же их войско лишилось очередного предводителя, неистовый Меланипп, подпрыгивая от нетерпения, решил, что сейчас аргосцы трусливо сбегут, лишив его шанса расквитаться с Тидеем и, недолго думая, приказал открыть свои ворота.

Воодушевлённые успехом фиванцы пошли в атаку, ударили в спину отползающим аргосцам.

Увидев это, Этеокл испугался, что сейчас дурака Меланиппа одолеют и поспешил на выручку. Распахнулись и его ворота.

Аргосцы, однако, опомнились. Тидей оценил подарок, преподнесённый врагом, восстановил ряды и перед вратами Меланиппа началась аристия, почти правильное сражение стенка на стенку.

А вот у врат Этеокла произошло иное.

Братья увидели друг друга.

Этеокл, как подобает ванакту, выехал на колеснице и, заметив Полиника, позабыл обо всём на свете. Велел гнать к нему. Тот поступил так же.

Колесницы съехались, и братья почти одновременно метнули друг в друга копья. Оба промахнулись и дальше испытывать судьбу в поединке на тряских повозках не стали, спешились. У каждого по одному копью, щит и меч.

Ни тот, ни другой не видели, что происходит вокруг, и знать ничего не хотели. Обоих захлёстывала ненависть. Вот он — враг. Благородная мономахия.

В этот момент Арат, наконец, забежал на привратную башню. В глазах у него потемнело от гнева и отчаяния. Сейчас он, как никогда прежде, ощущал себя игрушкой в руках богов.

Близнецы танцевали по усеянной крупными булыжниками земле недолго.

Не завершив и первого круга, Этеокл оступился, удерживая равновесие раскрылся и Полиник тут же поразил его в бедро. Изгнанник выхватил меч, однако добить брата немедленно не получилось. Этеокл ушёл от удара перекатом, выпустил из рук щит и с колена выбросил вперёд копьё. Попал в массивный наплечник. Удар был таков, что древко сломалось, но Полиник лишь покачнулся. Ванакт же оказался с голыми руками перед наступающим братом. Фиванский царь вновь увернулся от выпада Полиника и подхватил с земли большой камень. Метнул в щит изгнанника. Тот хрустнул. Не выдержал и ремень-теламон, порвался. Полиник выругался и освободился от внезапной обузы. А Этеокл воспользовался его кратким замешательством и подобрал свой щит.

Близнецы вновь закружили друг вокруг друга. Полиник двигался быстрее, но не имел щита. Ванакт же припадал на одну ногу. Однако мечом он орудовал ловчее, сказалось превосходство в опыте, приобретённом в заморских странствиях. Это и решило дело. Неуклюжими шагами ванакт запутал брата, заманил его ближе и, упав на колено, выбросил клинок из-под щита. В живот. «Фессалийский удар», коварный.

Полиник захрипел, выронил меч и вцепился в отточенную бронзу, пробившую ему потроха. Обмяк и осел, скорчившись на земле.

Фиванцы, вставшие полукругом в ожидании исхода поединка вождей радостно завопили. Аргосцы попятились.

Арат на время единоборства братьев позабыл дышать и теперь облегчённо утирал пот со лба. Вспотеешь тут.

Аргосцы побежали, фиванцы с возбуждённым улюлюканьем преследовали их и поражали в спины.

Этеокл шагнул к брату. Наклонился над ним.

Арат прищурился. Теперь из-за бегущих толп ему было плохо видно, что там происходит. Сердце его билось часто-часто.

Полиник как-то странно дёрнулся, но это движение стало для него последним. Он обмяк и застыл.

Этеокл выпрямился. Зачем-то попятился на два шага. Остановился.

И рухнул, как подкошенный.

— Что? — прошептал Арат.

Несколько фиванцев наклонились над царём. Раздались встревоженные вскрики, которые, впрочем, потонули в шуме битвы, что ещё кипела несколько в стороне, где дрались Меланипп и Тидей, дорвавшиеся, наконец, друг до друга.

Туда примчался и Амфиарай, чтобы застать лишь трагическую развязку.

Тидей хрипел и корчился на земле, а Меланипп чуть поодаль от него стоял на коленях, опираясь на щит и пытаясь одной рукой вытащить копьё, торчавшее в боку, между широких пластин панциря.

Амфиарай приблизился к нему, по пути отмахнувшись от пары фиванцев. Меланипп попытался поднять щит, но силы совсем оставили его. Аргосский лавагет схватил щит фиванца за край, вырвал и отбросил в сторону. После чего обрушил на шею Меланиппа топор с широким полулунным лезвием.

Затем подобрал отрубленную голову, и швырнул Тидею. Видел, что сын Ойнея уже не жилец.

Тот одарил аргосца безумным взглядом, в котором не осталось уже ничего человеческого. Оскалился. Собрался с силами, дотянулся до головы и вцепился зубами в ремешок шлема из кабаньих клыков, пытаясь сорвать его.

«Я расколю тебе череп и сожру мозг».

Амфиарай оглянулся. Вокруг него на краткое время образовалось пустое пространство, но фиванцы продолжали напирать, и их становилось всё больше.

— Это конец… — прошептал Амфиарай.

Он бросился к колеснице.

— Гони! Уходим!

Испуганный возница стегнул лошадей, и они понеслись к лагерю.

По правую руку бежали фиванцы. Увидев знатного воина на колеснице, они спешили забрать себе ценный трофей, дорогие доспехи и шлем лавагета.

— Левее!

Возница повиновался. Колесница неслась по самому краю большого оврага.

— Быстрее!

Тут не дорога. Земля усеяна камнями. Одна из лошадей споткнулась, жалобно закричала. Колесница накренилась и рухнула в овраг вместе с лошадьми. За ней, восторженно вопя, бежали фиванцы. Вниз полетели копья…

Так и закончился поход Семерых. Шесть вождей сложили головы. Уцелел лишь Адраст. В штурме он сам даже и не поучаствовал. Его люди толпились на узком мосту через овраг и несли огромные потери от фиванских стрел. Никому из них не удалось взойти на стены. Большинство нашло свою смерть в этом овраге. А сам Адраст, увидев, что творится по правую руку, бросился бежать. Колесница рассыпалась на камнях, возница распряг лошадей, аргосский басилей вскочил на одну из них верхом и был таков.

Только ему одному и удалось спастись.

Фивы торжествовали.

А троянский царь выл от отчаяния. Его планы разрушились в один миг.

Оба близнеца мертвы, и ладно бы Полиник, пёс с ним. Но сложил голову Этеокл, в которого Арат вложил столько сил! «Лучший друг» его, Тавагалава.

Боги посмеялись над царём Трои. Он ведь и рассчитывал, что два ванакта уничтожат друг друга. Так и случилось. Вот только в его мечтах это были ванакты Фив и Микен. И тогда вознёсся бы его трон, властителя прибрежных городов по обе стороны моря. А дальше он сильной рукой своей присоединил бы к Трое всю Аххияву, бросил бы вызов Хатти, возродил Арцаву, прибрал к рукам Лукку. Он, великий царь, лугаль Пиямараду, коего будет братом звать господин Чёрной Земли и слову которого станут с почтением внимать в Хаттусе.

Фивы можно списать со счетов. Род Эдипа Злосчастного прервался, иных законных претендентов нет. Да если и сыщутся — кто им троянский царь? Поди теперь гекветы, как после победного пира проспятся — в глотки друг другу вцепятся, выбирая достойнейшего.

Ну, а Атрей-Аттарисий и Микены лишились главного соперника и неизбежно станут сильнейшими во всей Аххияве. Вот так, собирай воинов, приам и домой возвращайся. В прах обратились твои надежды, не видать тебе венца нового великого царства.

Пока Арат с отчаяньем смотрел в небеса, раздумывал, отчего боги так жестоко посмеялись над ним, в Фивах началось небывалая суета. Враг бежал, и жители, не опасаясь нападения, открыли ворота. На улицы разом вышли фиванцы всех возрастов, даже женщины и дети, что ещё недавно, замирая от ужаса, прислушивались к шуму битвы и готовились драться за свои дома с дрекольем в руках.

Боги спасли город и фиванцы поспешили за стены, чтобы забрать своих раненых и убитых. Ну, и ограбить погибших аргоссцев. Пока соседи не опередили.

Впрочем, ликование сопровождалось смятением. Кадмею заполнил народ. Воины внесли на площадь тела обоих братьев. Сейчас, когда с близнецов сняли доспехи, их никто бы не различил, смерть сделала сыновей Эдипа вовсе одинаковыми. Тела равно измазаны в пыли и крови.

Люди толпились вокруг в немом оцепенении, не находили слов от ужаса. Некоторые переглядывались, словно искали, кто может дать ответ на вопрос — что же теперь будет? Как же без царя-то? Царь ведь основа всего, без него и боги уйдут из города Кадма.

«Проклятие Эдипа…»

Многие сейчас думали об нём. То тут, то там звучали эти страшные слова. Их произносили шёпотом, с ужасом осознавая, что проклятие пало не только на царский род, а вообще на всех фиванцев.

Фивы праздновали победу. Фивы остались без царя.

«Рок Фив — стать первым».

Вот теперь Арат в полной мере осознал приговор Бога Врат. Когда пройдёт оцепенение — эта мысль вытеснит все прочие и в думах счастливых злосчастных фиванцев.

Приам мрачно разглядывал покойников, чья дурость и самонадеянность разрушила его замыслы. И внезапно понял, как ему следует действовать.

— Что же делать? — первым нарушил молчание один из царских телохранителей, немолодой степенный муж, — хоронить их надо, только можно ли хоронить Полиника в толосе, рядом с предками? Он же против брата воевал, на своих пошёл.

— Надо там упокоить, это тяжкий грех будет, если его не похоронить, — сказал товарищ воина. Он снял шлем из кабаньих клыков и вытер пот со лба краем плаща, — положим там обоих, да и избавимся разом от старых распрей.

— Не надо Полиника хоронить! — закричали из толпы. — бросить, и пусть собаки рвут! Вон из-за него сколько наших погибло!

— Да-да! — добавил кто-то ещё, — и всем аргосцам такую честь! Волкам и воронам пир!

— Да кто ты такой, чтобы решать! — заорали с другой стороны площади, — не высовывайся! Это только царь может решать или жрецы!

В ответ площадь одобрительно загудела. Люди стали оглядываться по сторонам. Ведь решение надо принимать немедленно. Только правильное погребение и положенные жертвы богам смогут положить конец тяжким испытаниям и междоусобной войне, очистить горожан от пролитой крови. Но не осталось в Фивах достойных и знатных, кому по силам решить посмертную судьбу обоих царей. Те же гекветы, что всегда стояли подле самого престола, косились друг на друга с подозрением. А особенно младшие из мужей, те, кто вот только что проливали кровь и прославили Фивы великой доблестью.

— Сейчас или никогда, — прошептал Арат.

Он вышел на середину площади, поднял руки и обратился к собравшимся:

— Славные и благородные фиванцы! Позвольте речь держать!

— Говори, троянец! — прокричал воин, что первым озаботился похоронами.

— Благодарю вас, достойные жители великого города! Вы мне, чужеземцу, слово дали, и я вашего доверия заслужу! Сегодня Фивы великую победу одержали, и воины фиванские показали, что все, как один — герои богоравные!

Вся площадь одобрительно загудела. Лестно, когда тебя богоравным называют, даже если ты просто стрелы и камни подносил. Арат почувствовал настроение толпы, и как опытный кормчий, начал прокладывать путь среди опасных скал и мелей.

— Разбили мы аргосцев, и подлый враг трусливо сбежал! Но великая беда случилась — пал Этеокл богоравный, славный ванакт земель ахейских! — Арат почувствовал, что говорить ему легко, будто выпил чашу вина, и слова складывались в гладкую речь сами собой, — и брату его боги вынули сей жребий. Слово владык бессмертных явлено, стало быть, уже не нам судить, кто из сыновей Эдипа прав или виноват. Потому судьба их посмертная — быть вместе. Или стать волчьей сытью, или упокоиться в толосе, рядом с прежними царям.

— Верно! Боги рассудили уже! Обоих положить в толосе!

— Принесём щедрые жертвы богам и богиням, — продолжал Арат, — пусть помилуют город и избавят его от проклятья! А тем фиванцам, у которых сегодня погибли родичи, назначим долю из аргосской добычи. По нраву ли вам мои слова?

— По нраву! Достойно! Верно, говоришь, троянец! — закричала площадь.

Но Арат не думал заканчивать речь, он набрал побольше воздуха в грудь и продолжил ещё более торжественным тоном:

— Великую победу мы одержали! Аргос разбит, и сама Владычица Атана славу воздаёт Семивратным Фивам. Но немало врагов у великого города. Подлый узурпатор Атрей не раз говорил, что пора бы Фивам потесниться и первенство Микенам отдать. А в Фивах не ванакту следует жить, а пастухам да козопасам! Прослышит Атрей, что намало фиванских воинов в сече полегло, да явится сюда под стены!

— Это может быть, — согласился с ним пожилой воин, — микенцы давно на наше добро пасть открывают. Без войны не обойдётся, по всему видать.

— Микенцы еле сладили с Гиллом, — сказал Мегарей, сын Креонта, — и побитые аргосцы весьма значимую часть войска Атрея составляли.

Произнёс он это не очень громко, услышали только те, кто стоял близко. Несколько человек оглянулись на геквета. Мегарей сложил руки на груди и пристально наблюдал за троянцем, который летел на крыльях вдохновения.

— Ещё одно сказать хочу. Мои воины с фиванцами сегодня бок о бок бились, как братья! Но брат на брата, которых один отец и одна мать родили, друг на друга войной пошли! И погибли оба! Это ли не знак богов? Это ли не судьба? Потому я хочу братом вам стать, и родство у нас крови, но не родительской, а вместе пролитой за дело правое и богоугодное!

Арат вовремя сдержался, чтобы не напоминать фиванцам о сомнительных родственных связях потомков Эдипа. Боковым зрением он увидел, как к нему пробирается Вартаспа. Весьма растерянный. Он не ожидал от своего царя подобного поворота событий.

Несколько мгновений он обалдело хлопал глазами. Царь Трои жёг его взглядом, немым вопросом:

«Ну чего ты застыл сейчас? Всегда с полуслова ведь понимал?»

Вартаспа схватил его за руку, поднял её вверх и закричал:

— Троянцы и фиванцы — братья! Апаллиуна, Атана! Слава!

Больше слов у Вартаспы не нашлось, но кое-кто из фиванцев подхватил клич.

Арат сгрёб Вартаспу за шею, притянул к себе, будто целуя в лоб и прошипел:

— В цари меня кричи.

До Вартаспы, наконец, дошло.

— Великий ванакт приаму побратимом стал, много битв за морем вместе прошли, и сегодня бок о бок с аргосцами бились! Немало свидетелей доблести приама!

— Е-е-е! — одобрительно загудели несколько лелегов, пришедших в Кадмею посмотреть, что там происходит.

— Слава царю Трои! — закричал кое-кто из фиванцев.

— Но теперь нет в Фивах царя, а впереди новые войны! Немирно сейчас! Не одними аргосцами беды нынешние исчисляются! Все это знаете! А царь Арат и доблестен, и рода древнего, от богов идущего, и кровь с ванактом Этеоклом он смешал! Кому, как не брату по крови наследовать?

Фиванцы немного поутихли, большинство ещё не вполне понимало, куда клонит троянец. Мегарей усмехнулся.

Вартаспа намеренно обратился ко всем жителям, а не только к благородным и богатым. Простолюдинов-то числом изрядно больше, чем знати, перекричат они любого геквета.

— Сами боги повелели царю Арату встать ныне за Фивы! Воля Владычицы Атаны в том и Диониса! Великая Мать послала царя Арата защитить детей своих! — орал Вартаспа, лихорадочно подбирая слова, — Арат с народом фиванским! Слава Фивам! Слава Арату! Арата на царство!

Люди на площади переглядывались недоумённо, но и с возрастающим воодушевлением. Весьма необычная мысль, что они сами могут избрать себе царя, совсем как в старых преданиях, постепенно захватывала умы. Ведь это в обычае было раньше, в прежние времена, а когда и как, уже никто не вспомнит.

Потому то тут, то там, сначала несмело, а потом всё громче раздались голоса:

— Слава Арату! Арату венец!

Хор голосов, выкликавших приама на царство множился на глазах.

— Верно! Он царь природный и за нас бился. Не Периклимену же венец.

— А чего бы нет? Периклимен аргосского басилея с лестницы спустил!

— Да не басилей это был, басилея Мегарей пинками гнал!

— Вот Мегарея и надо в цари!

— Тю! Чего мы хорошего видели от гекветов?

— А от троянца?

— Дурень, троянец не местный, и за народ! Слышишь? Он с гекветами не сговорится, ему на народ опираться надо.

— Верно, верно! Геквета изберём, так он со своими и дальше будет три шкуры драть. Рубахи ему тки, зерно ему в амбары сыпь.

— А троянец не будет?

— Троянец с народом! Боги его прислали!

— Арат! Арата на царство!

Приам стоял, гордо вскинув голову и изо всех сил старался не улыбаться.

Этот день никак не заканчивался. За считанные часы Фивы победили в битве, лишились царя, увидали исполнение проклятия. А теперь началось вовсе немыслимое.

Но судьба людей в руках богов. Похоже, за жребий Арата развернулось нешуточное сражение среди бессмертных. Будто один бог спорил из-за него с иными. Не иначе, как кости кидали. И сейчас бросок сделал не его покровитель Апаллиуна, а некто иной.

Люди на площади расступились. Восемь слуг несли богатые носилки. На них возлежал ветхий старик, наряженный в дорогой расшитый форос. Слуги бережно опустили носилки на землю. Старик медленно поднялся с них, поддерживаемый двумя юношами. Было видно, что ему очень тяжело.

— Креонт! — прокатилась по толпе волна, — Креонт речь скажет!

— Что происходит здесь? Зачем вы все собрались, люди? — спросил первый советник, что служил нескольким фиванским царям.

К отцу приблизился шестидесятилетний Мегарей и быстро объяснил суть происходящего. Ему помогали, перебивая друг друга ещё трое.

Креонт внимательно выслушал сына, а потом опёрся о плечо старшего внука и произнёс.

— Неправое вы дело замыслили! — его голос звучал громко и уверенно, очень необычно для девяностолетнего старца, — чужеземцу готовы отдать царский венец и с ним отеческую землю. И кому! Троянском царю! Семивратные Фивы под власть чужака?! Где же это видано?! Опомнитесь!

Удача, как скользкая рыба. Ухватил руками, а удержать не можешь. Но Арат сдаваться не собирался.

— Да разве я сделал что-нибудь недостойное? Я и мои люди вместе с вашими бились, кровь проливали. А ты на меня наговариваешь, будто я что-то непотребное сотворил! Я что, чужую жену увёл или закон гостеприимства нарушил? Нечего тебе, Креонт возразить! В чём меня обвинит хочешь? В том, что я чужеземец? А разве не чужеземцы из-за моря Кадмею построили? Вспомните-ка все, чьего рода праотец ваш, Кадм, в Стране Пурпура известный, как Кадума!

— Тебя, ни в чём, — промолвил Креонт, — а вот предки твои очень даже перед нашим городом провинились. Слушайте, люди! Это дело давнее! Это по вине троянских царей род законных правителей Фив прервался! Его предок приказал убить сыновей Амфиона! Потому Фивы долгие годы не знали порядка и покоя! Не было благословения богов с новыми царями. Сегодня боги ясно указали свою волю. Потому, не бывать наследнику убийц нашим ванактом! Не будет с тобой удачи городу! Не пойдут Семивратные Фивы в рабство Трое. Не хотим тебя! Уходи!

Креонт посохом ткнул в лицо Арату, словно хотел пронзить его. И тут же на площади будто ветер переменился. Восторженные крики сменились недовольством. Арат оглянулся по сторонам. Сейчас его люди были в явном меньшинстве. Хоть и закалённые воины, не всякая чернь из фиванских ремесленников. А начнут они бросать камни, тут уже не до царского венца будет.

— Не напутал ли ты чего, почтенный Креонт? — спросил Арат, — не подводит ли тебя память? Сколько лет прошло с тех пор, немудрено и запамятовать.

— Я всё помню, — хмыкнул Креонт, — мне многое известно, троянец. Потому, не хотим тебя! Уходи сам!

Арат ещё раз оглянулся вокруг, а потом повернулся и зашагал прочь, торопясь покинуть площадь Кадмеи.

Парнас

Цветы завяли. И листья на вечнозелёных дубах пожухли от многодневной засухи.

Отвернулась от детей своих Мать-Земля, ныне она Деметра-Термасия, а вовсе не подательница жизни.

Автолик медленно брёл в гору. Колесницу он бросил в Дельфах. Колесо сломалось, спешил очень, гнал. Там же на попечение жрецов Апаллиуны он оставил возницу. Верный слуга заболел, не мог стоять и часть обратной дороги сидел в колеснице, скорчившись на тесной площадке.

Кашлял. Автолик понимал, что это значит, но не пожелал передать его другим своим спутникам. Так и ехали вместе. «Сам себе волк» правил лошадьми. Люди смотрели на него с испуганным благоговением. Как на бога.

Все они остались в Дельфах. Дальше он пошёл один, хотя его, «царя без царства», имелось кому довезти.

Автолик шёл пешком. Почти достигший семидесяти лет старик. Сколько он дорог за свою жизнь долгую исходил…

Он не хотел возвращаться. Мысль, что он может принести с собой смерть сжимала сердце.

Он не чувствовал хвори. Просто очень устал. Еле переставлял ноги.

Но вовсе не немощь дряхлеющего тела мучила его. Душу терзали мысли. Тяжёлые думы, не оставлявшие после разговора с Аратом.

Он словно увидел будущее. Ясно и отчётливо. Что это было? Дар или проклятие богов? А может и не в богах дело. Может это просто мимолётное озарение прожившего долгую жизнь старика. Он видел немало.

Да, он словно увидел будущее. Вернее, кровоточащую пустоту вместо него. Пепел на месте садов, руины цитаделей, что казались несокрушымыми.

И кто же сотворит это? Злая воля богов?

Может и так…

Но чья воля заставляет людей хвататься за копья? Кто направляет помыслы Гилла, Атрея, Адраста, Полиника?

Кто движет царём Трои?

Боги?

Может и боги.

В их воле сделать так, что бурыми станут листья на деревьях, кои никогда не роняют их. В их воле сорвать с насиженных мест целые народы и заставить бежать, искать не просто лучшей жизни, но спасения, в чужие земли. Где тоже живут люди. Иной крови и языка. Их нужно убить.

В их, богов, воле — жечь людей изнутри неведомой хворью, от которой нет спасения.

Он не хотел возвращаться. Сердце его сковывал страх.

Он не мог не вернуться. По той же причине.

Дорожный посох мерно отбивал шаги о каменистую землю. Вот впереди и ворота дома. Они построили его вместе с той, для кого всегда сияло солнце.

Амфитея встретила мужа на пороге. Она постарела, под глазами тёмные круги. Он не видел её несколько дней, а будто прошли годы. Словно он возвращался из дальнего странствия, где отсутствовал двадцать лет. Жена не улыбнулась ему. Она просто устала. Устала ждать.

Двадцать лет…

Амфитея не приближалась, не пыталась его обнять, поцеловать. Они не виделись всего несколько дней, обыденная отлучка. Он нередко отсутствовал и дольше. Они прожили жизнь и привыкли друг к другу. Так ли нужны объятия и поцелуи, если в разлуке миновали считанные дни?

Он не приближался, замер на пороге, не в силах переступить через него.

— Вот… — негромко произнесла Амфитея, — заболели…

Сердце сорвалось в бездонную пропасть.

— Дети?

Нет, не дети. С ними всё в порядке. Но заболело несколько слуг, а кое-кого уже трижды окликнули.

— Возможно и я, — проговорил Автолик.

— Возможно и я, — сказала Амфитея.

Он прошёл к скамье. Тяжело опустился на неё. Жена села рядом.

— Только перед тобой привезли вести, — заговорила она снова, — наших кораблей в Киррах нет. Говорят, «Ласточка» на Самосе, а Эсим с «Зубастым» на Родосе.

— Пусть там и торчит. Нечего ему сейчас тут делать.

— Мы же хотели уехать на Алаши, — вздохнула Амфитея.

— А другие корабли?

— Ничего не известно.

Автолик помолчал. Потом сказал:

— Поеду в Кирры. Найду там, кто передаст весточку Эсиму. Сейчас многие рады отплыть отсюда. Не пожалею золота.

— Долго, — покачала головой Амфитея, — осень на носу. Он не успеет.

— Что же делать? Надо ехать.

— Не езди. У нас гости.

— Гости? — он посмотрел на жену удивлённо.

Какие сейчас гости, когда вокруг такое творится?

— Но ты не подумай. Я дочь в гинекее заперла. Они её не видели.

Автолик удивился словам жены ещё больше.

— Что за гости? И мы вот с такими скорбными лицами их встречаем?

— Сейчас.

Она встала и ушла в дом. Он остался сидеть под любимой сосной, вдыхая аромат разогретой солнцем хвои и смолы.

Амфитея скоро вернулась и не одна. Рядом с ней, опираясь на палку шёл старик. Знакомый. Давний её друг.

Аркесий-островитянин. Басилей Итаки.

— Радуйся, Автолик.

— Радуйся и ты, старый морской волк, — улыбнулся хозяин, — хоть и времена ныне безрадостные.

— Оба мы волки, значит? — усмехнулся Аркесий, — не хватанём друг друга зубами?

— Что нам делить, старым пердунам? Волчицу?

Аркесий засмеялся.

— Нет, она верна тебе. Но знаю ведь, как зол ты на сына моего.

Автолик перестал улыбаться. Посмотрел на жену. Она буквально пронзила его взглядом и что-то такое в нём «царя без царства» проняло.

— То дело давнее. Кто старое помянет — тому глаз вон.

— Ишь ты… — Аркесий, кажется, опешил, — не ожидал таких слов. Признаться, что только не думал…

«Я дочь заперла. Они её не видели».

Они.

Автолик догадался. Повернулся к жене.

— Ну ладно тебе его прятать. Веди уж. И дурёху бестолковую.

Он посмотрел на Аркесия. Тот несколько мгновений стоял столбом, переваривая услышанное. Потом зачем-то глаз утёр. Соринка, наверное, попала.

Гость вернулся в дом и снова вышел. Вместе с Лаэртом.

Молодой моряк был напряжён, как натянутый лук. Изрядно возмужал он за минувшие годы. Смотрел на Автолика чуть исподлобья.

Суда ждал и приговора.

«Сам себе волк» от такого взгляда не сдержал усмешки.

Жена привела Антиклею.

Та, как увидела Лаэрта, ладонями рот прикрыла и глаза широко-широко распахнула.

Никто слова не произнёс.

Автолик подошёл к дочери, взял за руку, подвёл к Лаэрту и вложил её ладонь в его.

— Увези её, парень. Увези на Итаку, на край света, хоть за три моря. Спаси.

— На Итаку нельзя, — снова утерев глаза, сказал Аркесий, дрогнувшим скрипучим голосом, — там сикулов набежала тьма. И тоже мрут. Они и занесли заразу. Мы несколько месяцев дома не были.

— На Алаши надо плыть, — сказала Амфитея, — как мы хотели.

— Путь не близкий, — заметил Аркесий, — и Пелопсов остров огибать.

— Ты сто раз этой дорогой ходил, — напомнил Автолик.

— Тоже верно. Корабль наш в Киррах.

— Собирайтесь, — Автолик повернулся к сыну итакийского басилея, — увези её, Лаэрт. Их всех. Благославляю вас, дети. Играйте свадьбу на Алаши. Может бабка Антиклея дождётся и порадоваться успеет.

Лаэрт и Антиклея поклонились ему.

— Их? — негромко проговорила Амфитея, — ты что задумал, старый пень?

«Сам себе волк» подошёл к жене, обнял крепко-крепко и прошептал:

— Я останусь.

Глаза жены распахнулись от ужаса. Автолик покачал головой и повторил:

— Я останусь.

Он повернулся к Лаэрту и дочери и сказал:

— Езжайте, дети. Если на то воля богов будет — ещё свидимся.