Далёкая гроза

Глава 11. Железный трон

Хаттуса

Пришёл новый день. Солнце вновь взошло над горами, осветило дома и стены старинного города, и с первыми его лучами раскрылись все семь ворот Хаттусы.

У Львиных Врат начальник стражи придирчиво осмотрел печать, которую поставили вечером после их закрытия. Цела и невредима, стало быть, никакие злоумышленники не попытались проникнуть ночью в город. Всё в порядке, ворота можно открывать.

Всë шло своим чередом и никакой задержки стражи не допустили. Перед воротами успела скопиться внушительная толпа, но так было всегда, день за днём. Жители окрестных сёл и городков, всей обширной пристоличной веллу спешили попасть в Хаттусу пораньше, вперёд соседей. И в будние дни, и в праздники народ стекался на столичные рынки. Огромный город требовалось кормить и цены на хлеб, на скот волновали простых людей куда больше придворных сплетен. Разве что вести о войне могли нарушить их размеренную жизнь. Но великая Хатти уже много лет жила в мире с соседями, и пока ничто не предвещало опасностей.

Ворота открылись, люди принялись заходить в город. Только у Царских Врат никто не сдвинулся с места. Вернее, кое-кто из тех, что ещё не знали новостей, дёрнулся вперёд, но таких удержали. Люди продолжали ждать. Внезапно стало очень тихо, прекратились все разговоры.

Наружу вышла процессия женщин. Тридцать человек, одетых в белое. Они несли в руках кувшины. Пиво, вино, валха, масло.

Женщины двинулись к уктури, погребальному костру, сложенному за городом, в месте упокоения царей. Селяне в молчании провожали их взглядами. Многие из наблюдавших за процессией женщин утирали слёзы.

Народ меж тем заходил в другие ворота, затем растекался по улицам и площадям, заполнял торговые ряды, узнавал новости. А потом и пришлый люд и здешний, все вместе стремились к сердцу города, к его главным храмам и царскому дворцу. По одиночке, группами, большими и малыми. Ручейки со всех сторон вливались людскую реку, что текла к халентуве.

— Вот горе-то, люди… Да облегчат боги путь Солнца нашего на Поля Веллу.

— Что же с царством-то теперь будет?

— Да не трясись, не пропадём. Тукханти давно назначен и говорят, муж он достойный.

— Ну, хвала богам, коли так.

Простому люду во дворец не попасть. Вот так запросто, с улицы, не пройдёшь. Только лишь для тех, кто служит здесь сделано исключение. Многочисленная прислуга толпилась у входа. Они жили в городе, а в халентуву приходили на службу, готовить, убирать, шить, стирать, украшать царские покои.

У врат халентувы стояли «сыны дворца». Всякий приходящий слуга говорил им своё имя, а также род занятий, причём последний следовало называть только на древнем хаттском языке. Стражи сверяли названное со списком, даже если человек был им хорошо знаком. Порядок прежде всего.

На высокородных людей подобные сложности не распространялись. Мешеди обязаны были знать в лицо всех видных военачальников, жрецов и иных сановников, и пропускать их со свитой внутрь дворца беспрепятственно. Чем и пользовались именитые горожане, то и дело похваляясь породистыми лошадьми и богато украшенными колесницами, когда въезжали в дворцовые ворота.

Жители Хатти подчинялись писаным и неписаным правилам, но был только один человек, который эти правила устанавливал и менял по своему усмотрению. Но сегодня Хастияр понял, что его власть над этим городом пошатнулась.

— Убили!

— Что? Где? — всполошилась толпа, — кого убили?

— Совсем до смерти убили! Что же делается-то, люди! — голосила какая-то женщина.

Толпа расступилась. На земле лежал молодой мужчина. Неподвижно лежал, в позе какой-то неестественной.

— Туда, туда побежал!

— Один?

— Один, один!

— С чего один-то?! Я двоих видел! Двое было!

Четверо мешеди расталкивали толпу, озирались по сторонам. Несколько человек показывали, куда скрылся бежавший, тот, что проталкивался против потока людей. В разные стороны показывали. Десятник мешеди с досады сплюнул.

— А молодой-то какой! Вот горе-то!

— За что хоть его?

— Да кто ж знает…

— Боги, да это же старшего кравчего племянник!

— Точно, в Доме Мудрости служит, самого Первого Стража помощник!

— Служит… Отслужил уж парень…

Мешеди копьями растолкали толпу. Вскоре появился Хастияр. Выглядел он очень скверно. Как видно, ночью не сомкнул глаз.

Тело Варвану лежало там, где его нашли. Первые лучи солнца едва показались из-за горизонта, предрассветный сумрак ещё не успел рассеяться. А здесь, между стенами домов было его темно. Хастияр прищурился, рассматривая тело.

— Вы трогали здесь что-нибудь? — недовольно спросил он у стражников, которые нашли убитого.

— Да, мы виноваты, господин. Мы только перевернули тело, чтоб посмотреть, мёртвый ли он. А потом вернули, как было, как ты нас учил, господин.

Хастияр уже не слушал оправдания стражников. Он наклонился над телом убитого. Слишком много смертей за один день. Для него это с избытком. Вчера на рассвете умер его лучший друг, Солнце лабарна, великий царь Хаттусили. А не прошло и суток, как убили помощника.

Солнце поднималось всё выше, на улицах стало светлее. Хастияр оглядел тело ещё раз. Мешеди и зеваки изрядно натоптали, сразу и не разобрать, что случилось. Похоже, к Варвану подошли со спины, набросили на шею верёвку. Багровая полоса пролегла поперёк горла, а сзади на шее её нет.

Но, кажется, задушить не смогли. Правый рукав в крови, но на теле ран нет. Зато голова проломлена чем-то тяжёлым, от этой раны Варвану и умер. И нет бронзового кинжала, с которым он не расставался. Выходит, когда его начали душить, Варвану сопротивлялся, смог вытащить кинжал и ударить убийцу. Но тут ему проломили голову. Как видно, второй нападавший, первому-то было не с руки.

С тела сняли серебряную цепь, на которой висела печать из сердолика. И золотой перстень, подарок Первого Стража за одно из давних дел.

— Доставьте тело покойного в его дом. Скажите вдове, что вчера ночью на Варвану напали разбойники, чтобы ограбить, — Хастияр приказал стражникам.

А сам подумал, что так будет лучше для вдовы и домочадцев Варвану. Пусть думают, что он стал жертвой грабителей, так для них безопаснее. Хотя на самом деле вчера и правда кое-кого ограбили.

Завещание. Он ведь так и не прочитал его. Как, когда оно было составлено? Действительно ли его диктовал лабарна? Ведь он в последние дни балансировал на зыбком краю сознания. И в здравом ли уме находился?

Хастияру было неимоверно стыдно. Собственные переживания заслонили всё, он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг. Подавленный страданиями дочери, он отстранился от всего мира, а совсем рядом умирал его царь. Его лучший друг.

В Доме Мудрости он всё вверх дном перетряхнул, но не нашёл завещания. Посетил дом Варвану, сгорая от стыда, что пришёл не со словами утешения к заплаканной вдове.

Никаких следов.

А было ли вообще завещание?

Но зачем бы Варвану стал ему врать? И почему его убили?

Было.

Но что в нём? «Отдайте всё Курунте»? Но ведь он и так тукханти, престолонаследник. Об этом знают все, и никто сего давнего царского решения не оспаривает.

Так уж и никто?

Или завещание составлено в пользу другого? Тут тоже не надо к гадалке ходить, узнавать, кто этот другой, кто за ним стоит.

Хастияр мог побиться об заклад, поставить что угодно, хоть собственный дом, на то, что знает, по чьему приказу убит Варвану.

Это был проигрыш, неожиданный и горький. Его переиграл тот, на которого он не мог и подумать. Потому, что всегда причислял к кругу своих друзей и надёжных союзников.

Хастияр стукнул кулаком по столу от досады и бессилия. Что же, придётся ему прожить этот день до конца, встретиться лицом к лицу с неизбежным поражением и позором.

Разум будто в тумане блуждал. Мысли то и дело возвращались в прошлое. Во вчерашний день, когда тело великого царя объял очищающий огонь. Хастяр отстранённо смотрел на погребальный костëр, а перед взором его в пляске ревущего пламени проносились видения детства и юности. Беззаботные игры, страдания в ученье, успехи и неудачи. Он видел озабоченное лицо Хаттусили, когда тот вместе с Наттаурой нёс его, Хастияра, полуживого, к колеснице. Вспомнил мечтательную улыбку на его устах в Лавацантии. Сердце вновь готово было выскочить из груди при виде сосредоточенного-хмурого взгляда в Трое. Вновь он ощущал это удивительное чувство уверенности, что боги за них, глядя на суровую складку меж бровей в Нерике.

Оборвалась нить, что была прочнее кровных уз.

И больше половины жизни рядом с лицом Хаттусили, неотделимое от него, перед мысленным взором Хастияра стояло ещё одно, женское.

Пудухепа.

Теперь жизнь в Хаттусе для него прежней не будет. Даже нынешнее великое собрание, панкус, показалось Хастияру чужим. Будто находился он вдалеке отсюда, и смотрел на придворную жизнь, словно с высокой вершины.

Между тем, в столице было на что посмотреть. Улицы Хаттусы заполнили множество людей, горожан и приезжих. Наместники и главные военачальники с многочисленной свитой съехались в столицу. Служители храмов, вся жреческая свита тысячи богов собралась сейчас в столице. Как и весь царский род, по крови и по браку, все, кто имел хоть какое-то отношение к правящему дому. Все пришли на великое собрание.

Двери халентувы раскрылись. Из ворот дворца вышла великая царица. Одна.

Законы Хатти преисполнены мудрости, недоступной иным народам. Престол Льва ни дня не пустовал, даже когда лабарна входил в сонм бессмертных. Таваннанна, великая царица, равна ему и будет носить сей титул до самой смерти. Кто бы не правил с ней вместе, будь то муж, или сын, или племянник, её положение останется неизменным.

К царице подвели богато украшенную колесницу. Две лошади белой масти, в гривы которых вплели ленты белого, красного и синего цветов, важным шагом выступали, везли таваннанну.

Впереди царской колесницы шёл человек жезла, а позади шествовали музыканты и люди аланцу, что пели священные гимны. Всё в высоких шапках и башмаках с острыми, загнутыми вверх носами.

Позади бесконечной пёстрой змеёй растянулась многочисленная свита. Там были оба царевича, и вся царская родня. Жрецы, наместники и военачальники.

Змея… Уж не сам Иллуянка ли?

Змея…

Боги, что это за мысли? О ком? О ней?

Хастияр содрогнулся. Он не видел лица таваннанны, но, почему-то, был уверен, что оно застыло, будто статуя её божественной покровительницы.

Процессия направилась за город, к уктури. Незадолго до этого женщины потушили там огонь, горевший всю ночь, кувшинами пива, вина и валхи. Кости царя погрузили в серебряный сосуд, наполненный очищенным маслом, а после разложили на льняном полотне, на стуле.

Перед стулом на столе разместили двенадцать хлебов и сладких пирогов. Когда же таваннанна со свитой прибыла к уктури, повара и стольники принялись всех потчевать этими пирогами и каждому по три раза дали испить вина. Столько же, сколько и душе Хаттусили.

К костру подвели двух быков и дважды по девять баранов, и под пение гимнов принесли их в жертву Богине Солнца и душе Хаттусили. Потом отнесли кости царя в Каменный Дом и положили на постель рядом с медной масляной лампой.

Пудухепа некоторое время стояла в оцепенении перед закрывшимися дверями Каменного Дома, а потом, не сказав ни слова, повернулась, взошла на колесницу и поехала назад в город к храму Бога Грозы. Здесь царица принесла жертвы и провела торжественную службу. А потом все двинулись в храм Богини Солнца города Аринны, и там таваннанна вновь принесла жертвы.

Молитвы и жертвоприношения закончились уже за полдень. Царская процессия медленно потянулась обратно. Хастияр тоже находился в свите, из всей семьи один. Карди едва сделала шаг, отделявший её от смертельной опасности, Аллавани не захотела оставлять дочь. Боги простят, она не обидит никого и не станет жалеть мирры и ладана. Но сейчас нельзя оставить одних дочь и внука. Служанки не в счёт.

Зять в отъезде. Хастияр был только рад этому. А то вдруг бы и его тоже… Как Варвану.

Всё время, пока шли службы в храмах, казавшиеся бесконечными, он клял себя последними словами, думал о пропаже завещания. Прикидывал и так, и эдак, и все возможные варианты будущего. И всякий раз у него выходило, что его переиграли вчистую, и началась эта интрига уже достаточно давно.

Пудухепа со свитой вновь вернулась во дворец. Там и надлежало проводить великое собрание. Когда-то давно, во времена первых царей, на него собирались знатные люди и воины Хатти, и решали все насущные дела в стране. Ныне панкус стал более священнодействием, чем государственным советом. Но сегодня должно было случиться воистину небывалое.

Панкус собрался в тронном зале. Просторное помещение заполнили люди, там стало так тесно, как не бывало и на рынке в разгар торговли. Самые важные из мужей царства расселись на скамьи, оставив свободным проход от трона ко входу в зал. Их многочисленная свита расположилась вдоль стен, за колоннами.

Священный совет начался с молитв. Тронный зал заполнили клубы ароматного дыма, воскурения ладана и мирры сизыми струйками потянулись вверх, к потолку, чтобы достичь обиталища богов. Царица разделила жертвенное мясо между всеми собравшимися, знатным мужам разлили вино в серебряные чаши.

После заклятий и речей к богам, вкушения трапезы, начался совет. Пудухепа сидела на троне царицы, положив руки на изваяния львов по обеим его сторонам. Трон царя пустовал. Курунта, наследник престола сидел вместе с иными участниками панкуса. Да, на первом месте среди всех иных, но не рядом с царицей.

Пудухепа молчала, смотрела только на Хастияра. Казалось, её взгляд стал твёрже бронзы и железа, он мог бы дыру в нём проделать, так показалось Хастияру. Если скульпторы хеттов или мицрим надумают делать статуи из прочнейшего диорита, пусть Пудухепу позовут. Она силою одного взгляда способна будет обратить камень в изваяние, отсечь ненужное.

Или живого превратить в статую, как та змееволосая аххиявская чудовищная баба, которую, как говорят, убил герой Парису.

Хастияр смотрел на таваннанну и молчал. Этот поединок взглядов длился долго, казалось, они состязались, кто первый глаза отведёт. Все остальные вроде бы и не замечали этого разговора без слов, им невдомёк было, как много сказали друг другу царица и «Первый Страж».

Наконец царица не выдержала и первой отвела взгляд. Она оглядела собравшихся и сказала:

— Достойнейшие благородные мужи! Я благодарю всех, кто проделал неблизкий путь, дабы почтить бога, наше Солнце, что ныне говорит с Богом Грозы и Богиней Солнца города Аринны на языке бессмертных, будучи равен им. Мы воздали честь всей тысяче богов страны Хатти, все они ныне сидят на своих прекрасных тронах и славят брата своего, нашего великого царя Хаттусили, третьего этого имени. Верно, не в обиде боги. Приступим же к делам. Бог Грозы и Богиня Солнца города Аринны, и тысяча богов Хатти да благословят всех нас.

Собравшиеся вельможи провели ладонями по круглым шапочкам, венчавшим их головы, и склонились перед царицей. Никто молчание не нарушил. Слишком торжественным и необычным должно было стать нынешнее собрание, многое ожидалось от него.

Перед Пудухепой стоял поднос с деревянными табличками. Она взяла первую и снова внимательно посмотрела на Хастияра. Так и не дождавшись от него никакого отклика, царица сказала:

— Сегодня в стране Хатти будет новый лабарна. Но прежде, чем Престол Льва получит нового хозяина, мой долг, как великой царицы, рассказать многоуважаемому панкусу о делах нашей страны.

Пудухепа начала читать таблички. Было видно, что и без подглядывания в записи она отлично разбирается в государственных делах. Таваннанна по памяти называла множество имён — упоминала царей подвластных царств, наместников, градоправителей, даже просто чиновников, зачастую не слишком знатных, но служащих на ответственных постах. Со знанием дела перечисляла количество податей, которые взыскивали с каждого города и каждой земли. Рассказала, сколько построили новых храмов, и сколько заново украсили прежних, какие жертвы богам и подарки жрецам сделала царская чета. Какие средства выделялись войску, и какие на обновление крепостей.

Благородные мужи то и дело одобрительно кивали. Не нужно быть великим знатоком счёта, чтобы понять, как много свободных средств сейчас в казне великого царства. Новые храмы и подарки делались явно от избытка серебра, никак не в долг.

Следом царица перешла к рассказу об отношениях с соседними странами, с великими царствами и южными торговыми городами. Хастияр только сейчас отвлёкся от мрачных мыслей и стал внимательно слушать царицу. Ведь речь шла о его работе, о том, за что он отвечал самолично.

В отношениях с иными державами тоже всё было благополучно. С Мицри заключён вечный мир, и ничто не заставляло думать, будто Риамасса Майамана — человек с двумя языками, словно злокозненный Иллуянка. Великий царь Бабили недавно прислал очередное письмо, где уверял хеттский царский дом в неизменной дружбе и любви к родне.

Царица не обошла стороной и недавние беспорядки на западе и войну в Лукке. Она рассказала, как Первому Стражу удалось раскрыть интриги смутьянов, а её ныне покойный супруг одержал свою последнюю победу над западными мятежниками и наёмниками из Аххиявы.

Хастияр нахмурился. Пудухепа принялась его хвалить, это не к добру. Чем дальше длились её речи, тем больше он недоумевал.

Что в завещании?

Курунта? Если так, то понятно, почему убили Варвану. Понятно, почему пропало завещание. Непонятно, зачем оно потребовалось.

Хешми-Шаррума? Вот здесь всё ясно, почему уговорили лабарну составить сей документ. Скорее всего Хешми, да. Писцом при записи воли Солнца послужил Варвану. Он, конечно, отнёс табличку в Дом Мудрости. А почему не помешали, не забрали? Ведь все знают, чей он человек, а «Первый Страж», конечно, встанет за тукханти.

Уверились в его, Стража, недееспособности? Но эти слова: «Потолковать с ним»… С Варвану, то есть.

Может не рискнули забрать потому, что иначе он бы побежал к Хастияру? Уж при таком раскладе «Первый Страж» непременно бы встряхнулся.

Зачем убили Варвану? Чтобы выкрасть табличку? Совсем ни к чему действовать столь грубо. Её можно просто взять безо всякого греха и предъявить. Неужто служители Дома Мудрости возразили бы самой таваннанне?

Почему Пудухепа её не предъявит? Зачем она так смотрит на него? Будто со страхом чего-то ждёт?

И тут он понял. Она ждёт, что завещание предъявит он и оно не в пользу Хешми! Таблички у таваннанны нет! Варвану её, верно, спрятал и они не нашли, а его убили, чтобы не отдал Хастияру!

Они не смогли переубедить Солнце! На смертном одре, почти утратив способность говорить, Хаттусили понял, что любимая жена намерена пойти против его воли, согласился на её уговоры составить завещание, но в последний момент всё же продиктовал писцу имя Курунты. Вполне в его духе. Всегда был упрямым и въедливым, не зря же договор с Чёрной Землёй составляли аж целых пять лет, придираясь к каждому слову.

Табличку не сложно подделать, но Пудухепа, как видно, не решилась, потому что не знала, что обо всём этом деле известно Хастияру.

Итак, таблички нет. Именно поэтому, как соломинка, за которую хватается утопающий, панкусу предъявлено последнее слово Солнца.

«Наилучшему».

Хастияр даже улыбнулся своим мыслям, хотя обстановка совсем к тому не располагала. Отметил, что царица заметно вздрогнула и на полуслове запнулась. Читает, а всё больше не на таблички смотрит. На Первого Стража украдкой поглядывает.

Хастияр так утвердился в своих умозаключениях, что, если бы сейчас внесли завещание, чего доброго, испытал бы сильнейшее в жизни потрясение.

Нет, не внесли.

Пусть всё решится здесь и сейчас. В честном состязании царевичей.

Честном ли?

Пудухепа меж тем подбиралась к главному.

— Но не всё так благополучно в хранимой богами стране Хатти. Старые беды отошли, но подступают новые заботы. О них я хочу поговорить особо. Пока они далеки от нас, словно грозовые облака на восходе солнца. Но уже дует ветер, он способен превратиться в бурю. Наша забота помешать тому. До меня дошли самые точные сведения, что правитель Ашшура самозванный «царь множеств» Шалману-Ашшаред готовится начать против нас войну!

Тихий шёпот пробежал среди собравшихся. Слова царицы вызвали немалое удивление. Ашшур всегда считался малозначительной державой, эдакими выскочками среди больших царств. Подобное сложно было представить, чтобы долгобородые решились померяться силами в войне с великой Хатти. Это не Митанни грабить.

Хастияр от такого заявления таваннанны даже бровью не повёл. Как раз ему лучше всех было известно, чего стоит Ашшур на самом деле.

Это ведь из-за усиления Адад-Нирари, отца нынешнего царя Шалману Хаттусили согласился заключить мир с Риамассой. Да и тот, поглядывая на наглых долгобородых, пришёл в великой мудрости своей к мысли, что в одиночку запросто можно надорваться.

Много лет Хастияр пытался умиротворить Ашшур мягкими речами на глине. В том он не противоречил воле лабарны, напротив, друзья были солидарны в желании избежать войны.

Хастияр давно уже был вынужден с горечью признать — они просчитались. Адад-Нирари, а теперь и Шалману-Ашшаред приняли учтивые, совсем не воинственные речи за проявление слабости.

— Уважаемый панкус! — продолжала таваннанна, — наидостойнейшие из мужей страны Хатти! Мои сведения совершенно точны, и они подтверждаются многими нашими соглядатаями в Ашшуре. Уже четвёртый год пошёл с тех пор, как по берегам Пураты люди Ашшура начали ставить крепости, как раз против земель Хатти. Строятся прочно, камня не жалеют. Там же селят крестьян с семьями и домашней скотиной, вот только земли на том берегу маловато. То и дело тамошние жители заглядываются на хеттские земли. Из Ашшура доносят, что их царь не жалеет серебра на войско. Награждает известных военачальников, и даже простых воинов. Часто посещает войско, не гнушается есть и пить вместе с воинами, самолично следит, чтобы они были хорошо вооружены. За этим велел закупать медь с Алаши и олово из страны Бахир, купцы Ашшура на это тратятся, не скупясь. А недавно в Хайясе купили коней три сотни, причём все отличной породы, хорошо объезжены для боевой колесницы.

Пудухепа на мгновение замолчала, оглядела сановников. Что же, по их лицам заметно, что эти сведения оказались полной неожиданностью. Хастияр подумал, что таваннанна всё же несколько перегнула палку, но уже не удивился. Он знал о настроениях Хешми. Теперь ему всё стало ясно, как божий день.

Нет, не всё. Он так же знал, что от Куссара до Нерика нет ни одного угула-лим, сельского старосты, не говоря уж о градоправителях и наместниках, кто выступил бы против Курунты. Ибо Курунта провозглашён наследником лабазник, власть его и право от богов. И он сын Муваталли, внук Мурсили — хетт, от одного племени отца и матери.

А Хешми-Шаррума — сын хурритки и имя у него хурритское.

Пудухепа вновь пересеклась с ним вдглядом и повернулась к энкуру Востока:

— Пусть об этом деле скажет достойнейший наместник Палияватра. Это он содействовал тому, что сведения о приготовлениях Ашшура стали известны в Хаттусе.

Палияватра, энкур восточных земель, граничащих с землями долгобородых, встал и низко поклонился царице.

— Богиня Солнца города Аринны, да благословит тебя! Воистину, боги посылают для смертных испытания, но они и помогают вовремя выход найти дабы справиться с бедой! Ты такой надеждой для нас стала! Мудрость твоя велика, и без сомнения, тебя сама великая Хепа возлюбила и верные советы подаёт, и руку твою направляет!

С дальнего края стола кто-то недовольно фыркнул. Все тут же обратились в сторону нарушителя тишины. Им оказался Арийя, наместник города Куссара, известный защитник хеттских обычаев и старины. Ему, как обычно, не понравилось, что имя главной хеттской богини переиначили на хурритский лад. Хотя сделано это было, чтобы угодить царице, её имя как раз и означало, что она пользуется любовью и покровительством богини.

Пудухепа сделала вид, что лесть наместника оставила её равнодушной, она кивнула и Палияватра продолжил:

— Таваннанна говорила верно. Но под властью великой царицы множество земель и городов, и они ей, словно дети для заботливой матери. Всех она любит одинаково, никого не выделяет и не обижает, равно обо всех заботится. А для меня наши земли, словно одно дитя у отца с матерью. Потому, пусть простит меня великое собрание, но так спокойно, как царица, я говорить не смогу! Душа болит!

Наместник вышел на середину тронного зала, так, чтобы со всех сторон его было хорошо видно, и продолжил говорить, живо помогая себе жестами. Он размахивал руками, словно упражнялся в фехтовании, дабы сразить в грядущих битвах воинов Ашшура.

— Пусть тысяча богов станут свидетелями! Клянусь, что всё, что вы услышали от таваннанны, есть истинная правда! Потому, верьте мне! В Ашшуре мечи точат, панцири и луки готовят, наилучшие боевые колесницы ладят! И всё против нас! Если далее так пойдёт, то дождёмся мы колесниц царя Ашшура. Придут они в города Хатти, сожгут их, мужей мечу предадут, а жён и дочерей на поругание потащат!

Палияватра только на мгновение дух перевёл, он говорил торопливо, словно боялся, что ему не дадут закончить. Он видел, с каким недоумением встретили его речь хеттские сановники. Потому и спешил, говорил и оглядывался, будто вражеское войско уже подступало к загородным домам в окрестностях столицы.

— Истину говорю вам! Ничего вы в Хаттусе об этих сволочах не знаете! А мы знаем! Знаем, какие соседи нам достались! Вы тут думаете, что в Ашшуре умеют только на базаре торговаться да покупателей обсчитывать! Нет, это люди жестокие, их чужая кровь, как вино пьянит, а на смерть и мучения они готовы смотреть, как иные на красивых девок. С вожделением глядят, и чужой болью упиваются!

Палияватра принялся расписывать разнообразные пытки, которым воины Ашшура подвергают пленных. Да так ярко рассказывал, такие подробности сдирания кожи с живых людей и отрубания рук и стоп, что священная трапеза из вина и жареного мяса, которую отведали хеттские сановники, стала проситься наружу.

Наместник восточных земель словно бы того и не заметил. Видно, что он решил донести до всех хеттских сановников всю серьёзность нависшей угрозы.

— Я и все люди из наших земель давно уже говорили, что добром дело не кончится. Нападёт на нас Ашшур. Перейдёт реку, и в силах тяжких обрушиться на хеттские города. Вспомните тогда мои слова, да поздно будет.

Последние слова наместник сказал с такой болью в голосе, с таким надрывом, словно слёзы сами капали из глаз, но Палияватра не давал им воли, как подобает взрослому мужу. Царица обвела взглядом священное собрание, и сказала:

— Что же, Палияватра сказал свои слова, наше дело прислушаться к ним и обсудить. Вижу, что боги нам испытания в будущем приготовили. Потому нам стоит подумать, как избежать скорой беды. Пусть царевич Курунта скажет священному собранию, как он собирается поступить и предотвратить грядущие несчастья. Ежели угодно богам, чтобы будущее Хатти оказалось в его руках, ему и говорить первому.

Курунта встал, растерянно обернулся по сторонам. С полным недоумением он поглядел на Хастияра, будто искал у него поддержки. Видя, что тот молчит, царевич начал говорить:

— Уважаемый панкус, я слышал слова наместника Палияватры. Да, так сказал он, и все мы слышали слова его.

Хастияр нахмурился. Что это за косноязычное бормотание?

Курунта продолжал глядеть на него, да только напрасно. Сейчас он напомнил Первому Стражу ученика, который забыл наставления учителя, и ищет помощи у приятелей и не знает, как выкрутиться.

— Да, все мы слышали слова наместника, но только сомневаюсь я в них. Нет никаких знаков, что Ашшур готовится напасть на Хатти. Преувеличивает наместник, опасности с востока нет, и в ближайшее время не предвидится.

Палияватра уставился на царевича, будто увидел его первый раз и не понимает, кто он таков и как его допустили на священное собрание. К нему наклонился гал-нимгир Ситара и с негромкой усмешкой проговорил:

— Да уж. Строить крепости на нашей границе, это не подготовка к войне. Покупать оружие для воинов, это не подготовка к войне. Обучать войско, лучших коней покупать, колесницы ладить, это не подготовка к войне. А как, по его мнению, к войне готовятся? Знает ли он, зачем цари привечают лучших воинов, да из своих рук награждают?

Палияватра согласно покивал, а Курунта вспыхнул от сей дерзости Начальника Вестников. Так обращаться к нему, сыну великого царя и будущему лабарне?! Говорить, будто его и рядом нет вовсе. Или для гал-нимгира верховный правитель не значил ничего?

А особенно он досадовал, что «Первый Страж» своего подчинëнноно даже не одëрнул. Хастияр смотрел на царевича, как тому показалось, исподлобья.

И обычно спокойный, уравновешенный Курунта не выдержал. Не привык он сталкиваться с пренебрежительным отношением. Потому и вспылил тут же, постарался ответить гал-нимгиру как можно резче. Дабы впредь не нарывался.

— Как к войне готовятся, мне известно. Да и получше, чем тебе или энкуру Палияватре. Он только про дела своих земель знает, и только нынешние. Мне известны тайные и явные дела и страны Хатти, и иных великих царств. Есть многое, что тебе, Ситара, и приятелю твоему Палияватре, не известно. Потому говорю тебе, что опасности со стороны Ашшура нет ныне, и в будущем не будет. Преувеличиваешь ты. И энкур тоже. Впрочем, ему малые знания простительны. Ибо известно всем, что жизнь в столицах великих царств располагает к истинной учёности, а в деревнях на самой окраине страны настоящей мудрости не наберёшься.

Палияватра нисколько не смутился оттого, что его сравнили с сельским простачком. Это только раззадорило энкура. Он упëр руки в бока и ответил насмешливым тоном:

— Ну, куда уж нам, дуракам сельским до учёных мужей столичных. Они десяток языков знают, да о делах лабарны Мурсили так складно расскажут, будто сами с ним походом на Бабили шли, и великому царю советы давали! А мы кто? Да никто, люди простые. К учёным словесам не привыкли, умеем только меч и копьё в руках держать. А не одни таблички, да палочку для письма, как некоторые.

Это уже было прямым оскорблением. Тут и до поединка недалеко. Когда мужи начинают подобными обвинениями бросаться — жди беды.

— Да кто ты такой! — закричал Курунта, — как ты смеешь подобным тоном со мною разговаривать! Знай своё место!

Недовольный гул раздался за столом. Хеттские сановники не привыкли, чтобы правитель их в землю втаптывал. Тем более, что стороны это выглядело и вовсе некрасиво. Палияватра по годам годился в отцы царевичу. Зрелище со всех сторон неприятное. Молодой человек кричит на умудреного годами мужа, да ещё и нарушает старинные обычаи и неписанные законы.

Пудухепа верно уловила момент, когда спор мог перейти в нечто большее. Она спокойно подняла руки и сказала:

— Призываю почтенный панкус к тишине и уважению. А ты, царевич, изволь вести себя пристойно. Ибо пример иным подаёшь непотребным поведением.

Царевича будто кипящим маслом обдали. Он сел в кресло, едва не сломал его. Молодой человек покраснел от плохо скрываемой злости, даже уши запылали. Но царица не дала племяннику опомнится, тут же снова обратилась к нему:

— Достойнейший панкус ждёт твоего ответа, царевич. Что ты думаешь о возможной войне с Ашшуром? Какие меры предложишь, чтобы избежать беды?

Курунта попытался взять себя в руки, и начал говорить спокойным тоном. Хотя спокойным он казался только самому себе. Для всех остальных он говорил, то тихим неуверенным голосом, то на крик срывался.

— Я слышал слова энкура Палияватры. Но в скорую войну с Ашшуром не верю. У царя Ашшура нет такого войска, чтобы напасть на страну Хатти. Даже если в Ашшуре с удвоенным усердием будут собирать и вооружать войско, они и за двадцать лет не соберут такого, чтобы хоть сравнилось с нашим. Если же приграничные земли нападают разбойники, то позаботиться о безопасности подвластной земли обязан сам наместник. А если собственного войска не хватает, наместник должен отписать в столицу и попросить помощи Хаттусы.

— Как дань платить, так столица стребует, а как против врагов выстоять, так сразу сами, всё сами, — раздался недовольный шёпот.

Кому он принадлежал, осталось неизвестным. Курунта даже обернулся, ища того, кто произнёс дерзкие слова, но напрасно. А по лицам того не скажешь, но видно было, что так думают многие.

Пока царевич разглядывал всех, да выискивал несогласных, вновь вмешался Палияватра:

— А я писал в столицу, просил в Хаттусе помощи. Разве ты запамятовал, царевич? Это я говорю про чиновника Хапуву и его дело. Ведь ты помнишь, что тогда случилось?

Курунта дёрнулся, будто ему на ногу наступили. Видно было, что слова наместника были ему неприятны.

— Да, помню, только почему ты, Палияватра, говоришь так, будто меня винишь в том деле? — с вызовом сказал царевич.

— Я вовсе тебя не виню, как я могу обвинять тукханти в том, что посланные им люди попались на разворовывании податей?

Панкус зашумел так, будто это не собрание благородных мужей, не совет богатых и знатных, а рыночная площадь. Тогда Палияватра повторил свои слова ещё раз:

— Дело Хапувы изрядно попортило мне крови, и стоило многих бессонных ночей. Благо, великая тавананна вмешалась и навела порядок.

Обстоятельства дела были известны лишь немногим из присутствуюших. Потому Палияватра тут же рассказал о нём панкусу.

Началось всё около полутора лет назад, когда из восточных земель в столицу было послано письмо наместника Палияватры. В письме он рассказывал о том, что жители приграничных земель страдают от набегов разбойников, потому наместник был вынужден собирать дополнительные подати и отправлять народ на работы по строительству крепостей для обороны от Ашшура. Потому он просил Солнце снизить подати, которые собирал для него и отправлял в столицу.

Дело поручили Курунте, он отправил разбираться чиновника Хапуву. Прибыв на место, чиновник быстро смекнул, как извлечь пользу, но не для государства, а для себя. Он намекнул Палияватре, что напишет нужное письмо в столицу, если получит от наместника дорогой подарок. Палияватра, который старался не для себя, а для общего блага, оскорбился и обложил чиновника поносными речами. А тот, в отместку, написал царевичу Курунте, что восточные земли утаивают подати, и тратят средства не на постройку крепостей, а себе оставляют.

Однако Палияватра был человеком опытным и в людях разбирался. Видел, каковы будут последствия его слов. Потому и опередил Хапуву — сообщил о происшествии сразу самой царице. Пудухепа разобралась в обстоятельствах, Хапуву наказали. Но с тех пор делами восточных земель Пудухепа занималась только лично.

— Да я не виноват! Сколько раз можно говорить об этом! — возмущался Курунта, — почему этот презренный вор прикрывался моим именем? Я не давал ему таких приказов и не знал, как на самом деле было!

— Проверять надо лучше, — наставительным тоном заявила Пудухепа, — вместо одного чиновника послать двоих, так, чтобы они не могли сговориться. А ещё лучше приближать к себе только честных людей, а не всякое отребье.

— А ведь он из Лавацантии, — набычился Курунта, — и рекомендовал его мне кто-то из доверенных твоего почтенного отца, таваннанна.

Пудухепа нахмурилась, но не успела ничего ответить. С противоположного ряда раздался старческий голос:

— А может и нам попросить подати снизить? — задумчиво сказал Арийя, он как бы ни к кому не обращался, словно думал вслух. Но так громко думал, что услыхали все, — у нас в Куссаре в этом году засуха, доброго урожая не будет. Прежние подати будут непомерно высоки. А нельзя разорять селян и доводить людей до краю, опасно это.

— Это за какие такие заслуги вам подати снижать? — возмутился Палияватра, — у вас за рекой враг не стоит, крепости ладить не надо. Крестьян на стройку стен отправлять не надо, колесницы не снаряжать. Какие у вас нужды?

— А такие заслуги! — в свою очередь начал возмущаться хазанну Куссара, — что третий год у нас неурожай, дождей мало, крестьяне жалуются. Я просил, письмо писал в Хаттусу, чтобы налоги снизили. Только мне царица отписала, что подати на храмы в столице пойдут. Жрецы молиться будут, чтобы боги хороший урожай послали. Богов гневить нельзя, вот и мы в Куссаре не роптали, богов не гневили, подарки в столичные храмы отправляли. Только в этом году вроде бы вовсе беде быть. С самого Нового Года дождей нет, жара да засуха. Может аххиявских заклинаний каких жрецам выучить? Ну, как помогут? И с податями посодействовать бы, чтобы полегче было. А то народ в Куссаре разное болтает.

— Что это народ болтает? — мрачно спросил у него Палияватра.

— А то и говорит, кому в Хатти жить хорошо. Никак не истинным несили. Они в стране стали вроде дойной коровы, а все вольности хурритским родам достаются.

— Да ты, никак, стыд потерял, Арийя! — возмутилась Пудухепа, — на кого напраслину возводишь?

До тех пор она казалась воплощением спокойствия, вела собрание с приличествующей сдержанностью. Но услышав обвинения, что ставит собственных соплеменников, хурритов, выше древних хеттских родов, не сдержалась.

— Не было такого никогда, чтобы я древние города несили чем-то обделила! Ещё когда Солнце наше был энкуром Верхней Страны, мы немало сделали, чтобы исконные хеттские земли процветали. Столько храмов построили, такие подарки делали, да не один день рассказывать надо.

Пудухепа хотела было перечислить собственные заслуги в служении хеттским богам, да сдержалась. Меньше всего ей хотелось вступать в перепалку с сановниками. Она взяла себя в руки и продолжала уже спокойным тоном:

— Курунта, скажи всё же, как ты предлагаешь поступить с Ашшуром?

— Я считаю, что опасность от Ашшура преувеличена. Я предлагаю отправить туда посольство и тайных соглядатаев, чтобы узнать наверняка об истинном положении дел, — ответил ей царевич.

— Как с Луккой и Милавандой, — впервые подал голос Хастияр.

— Именно так, — согласно кивнул Курунта, — если уж быть войне, то не следует лезть в воду, не зная броду.

— Хорошо, — Пудухепа еле заметно поморщилась, — все услышали твои слова. А теперь черёд «главного виночерпия» высказаться об этом деле.

Аланталли, командующий всеми хеттскими войсками, встал и бодро ответил царице:

— Наше войско всегда к бою готово. Хоть в дальний поход идти, хоть крепости оборонять. Ждём лишь приказа царского! Только лишь его получим, с великим усердием выполним!

Вот, молодец, подумал про себя Хастияр. Ни нашим, ни вашим, никого не поддержал, ни с кем не поссорился «главный виночерпий».

Видимо и Пудухепа подумала то же самое. Она с явным недовольством посмотрела на бравого воина, но вслух ничего не сказала.

— Дозволь, царица, мне ещё слово сказать, — напомнил о себе Палияватра, — в борьбе с Ашшуром надо помощью и великого царя Бабили заручиться. Им Ашшур тоже поперёк горла станет. Неплохо бы прижать их с двух сторон. Может, племянница твоя в этом деле нам посодействует?

— А, вот зачем вы мою Анитти длиннобородым продали! — вдруг выкрикнул Курунта, — чтобы она малолетнему придурку постель грела и ваши грязные интриги обстряпывала!

— Замолчи, Курунта, что ты несëшь такое! — тут уже не на шутку разозлилась царица, — напоминаешь ты мне сейчас твоего старшего брата, на пустом месте распри в царском роду сеешь. Какая же Анитти твоя? Ни её отец с матерью, ни сама девица никогда тебя в мужья не хотели!

Пудухепа могла бы сейчас сказать ещё многое, но тут вмешался Хастияр. До сего момента почти никто не обращал внимания и не замечал Первого Стража. Даже его поддержку царевича многие пропустили мимо ушей. Словно он стал невидимым, но теперь пришло время выйти из сумрака.

— Давайте прервёмся, чтобы успокоиться. Ведь споры во время священного собрания неугодны богам, — сказал Хастияр.

— Да, надо прерваться, — тут же согласилась царица, — дело непростое, надо испросить у богов совета. Пудухепа встала и направилась к выходу из тронного зала. Следуя безмолвному приглашению, Хастияр вышел вслед за ней. Главные люди страны Хатти, те, от которых зависела жизнь великого царства, молча смотрели им вслед.

Хастияр закрыл двери, и они с царицей остались наедине. В личных покоях Пудухепы стоял алтарь Великой Богини и её статуя, древнее изваяние, сработанное много веков назад. Каменная богиня восседала на троне, по обеим сторонам от него, у самых ног богини сидели два леопарда. Лицо статуи едва намечено, грубые черты не выражали никаких чувств, а тело сейчас казалось Хастияру отталкивающим и безобразным.

То было тело пожилой женщины, родившей множество детей, и давно утратившей привлекательность. Обвисшие груди, лежали на огромном жирном животе, толстые ноги опирались на подножье трона. А на плечах у богини, нежно обнимая хозяйку, мать всего сущего, покоились хвосты леопардов.

Пудухепа села в кресло и сложила руки на коленях. Сейчас она сама показалась Хастияру похожей на древнюю статую, только леопардов не хватало. До тех пор Хастияр никогда даже не пытался смотреть на жену лучшего друга, как на женщину. Ему и в голову не приходило взирать на неё с вожделением. А теперь он вдруг представил себе, как она выглядит без богатых одежд из пурпура, расшитых золотом.

Так же, как и древняя статуя. Такое же тело немолодой женщины, расплывшееся от прожитых лет. Только на лице царицы отражалось такое множество противоречивых чувств, их передать не смог бы и самый лучший резчик по камню, не то, что тот давний мастер, изваявший статую Великой Матери.

— Что ты на меня так смотришь? — с раздражением спросила Пудухепа, — табличку с завещанием отдай.

— Как я могу? Она же у тебя, — спокойно возразил ей Хастияр.

— Ну, мы друг друга знаем слишком давно. Я прекрасно понимаю, что нет смысла нам врать. Нет у меня таблички с завещанием. Скажи, куда ты её дел?

— Я думаю, тебе надо спросить об этом у своих людей, которые убили моего помощника и отобрали у него табличку. Неужели они утаили её и от тебя?

Последние слова Хастияр произнёс с иронией, но царица её не заметила. Переспросила удивлённо:

— Как убили? Кого?

— А так убили, голову ему разбили, вот и умер. Варвану, помощник мой. Солнце диктовал, он записывал. Ты рядом сидела и слова Солнца слушала. И не делай вид, что о смерти Варвану не знала.

— Я не знала, правда, не знала.

Пудухепа опустила глаза, будто что-то рассматривала на чисто подметённом полу. Вздохнула и сказала Хастияру, не поднимая взгляда, не решаясь посмотреть ему в глаза:

— Я клянусь, что не приказывала убить твоего человека и о его смерти узнала только сейчас.

— Вот как? Только Варвану мёртв, и умер не своей смертью. Клятвами и заверениями в дружбе уже ничего не исправишь. А когда губят верных и надёжных людей, это всякий раз плохо заканчивается. Боги карают за такие дела куда строже, чем за смерть предателей.

— Не надо меня пугать божественными карами, Хастияр, — Пудухепа попыталась взять себя в руки, — если табличка с завещанием у тебя, отдай её мне.

— Если бы завещание было у меня, я бы его уже предъявил священному собранию и не допустил того позорного зрелища, которое ты только что устроила, — Хастияр махнул рукой на всякие приличия и решил говорить всё, что думает, — боюсь, что твои люди перестарались, если у тебя и вправду нет таблички. Стало быть, спрятал её Варвану хорошо. Он парень умный. Был умным… Понимал, что без суеты ты не сдашься, коли там написано — «Курунта».

— А там так написано?

— Понятия не имею, — спокойно ответил Хастияр, — тебе лучше знать, ты же рядом сидела. Или нет? Я поставил бы всё серебро, что в моём доме сыщется, на то, что Хаттусили не изменил себе.

Пудухепа поморщилась.

— Не изменил.

— Но ты, похоже, победила, — сказал «Первый Страж», — таблички нет, так что можешь делать, всё, что хочешь. Помешать уже не смогу, но в будущем я тебе более не помощник.

Пудухепа подняла на него недоумённый взгляд. Произошло то, чего она не ожидала. Хастияр поступал не сообразно собственной пользе. Оттого она опешила и даже сделала попытку разубедить его:

— Разве я тебя обидела прежде чем-либо? Повредила твоей семье и дому? Нет, наоборот! Я всегда старалась для общей пользы. Ведь ты мне родня по браку, а твои дочери приходятся мне племянницами. Я всегда о них заботилась. Почему же ты не хочешь поддержать меня и помочь моему сыну?

— Мне сложно объяснить то, что понятно и так без всяких слов и объяснений. Почему я не поддерживаю твоего сына. Почему стою на стороне Курунты, значит, и строгого соблюдения законов. Но мне сложно противостоять матери, которая пойдёт на всё ради собственного ребёнка. Помешать я ничем не смогу. Делай всё, что хочешь. Раздувай угрозу Ашшура, им, верно, понадобится много лет, чтобы собрать сравнимое с нами войско. Сделай Хешми новым лабарной. Но знай, ты посадишь сына на Железный Трон. Боги не простят подобного нарушения клятв.

— Я не для того сына родила, и не для того болталась по дальним городам и дрожала за собственную жизнь и жизнь детей, пока вы Урхи-Тешуба свергали, чтобы вот просто так сейчас уступить и сдаться! — Пудухепа повысила голос, но тут же осеклась, устыдилась собственной ярости, — не было у Анитты Куссарского никакого Железного Трона, ты об этом прекрасно знаешь. В те времена стародавние у него и железного ножика быть не могло, не то, что трона. Не поделились ещё боги с родом людским секретом железа. Так что выдумки это всё.

— Верно, — согласился с ней Хастияр, — Железного Трона никогда не было. Это во времена смуты придумали. Как и то, что Анитта всех будущих царей Хаттусы проклял. Говорили, что усидеть на престоле несили так же сложно, как на раскалённом железе. С тех пор и повелось, так и говорят — Железный Трон. Простолюдинам вольно в то верить. Ну, а нам с тобой, хочешь верь, хочешь не верь, а проклятие Анитты и против воли нашей воплотить придётся. Вот этими руками, кои мы в слепой гордыне мнили созданными во имя блага царства.

— О чём ты?

— Ты нарушила предсмертную волю мужа, Пудухепа. Священную. Он в тот момент уже одной ногой в чертоги богов заступил, с ними одним языком говорил. Боги всё слышали.

Пудухепа. Не «великая таваннанна», как пристало.

Она не обратила внимания.

— Встала ты на путь греха, — продолжал Хастияр, — прямо как древние цари, что пророчество исполняли, свергая друг друга. Вот только каждый из царей-грешников каялся перед богами и оправдывался — дескать, «это он первый начал враждовать со мной, а я лишь защищался». А Курунта враждовал с тобой?

Царица не ответила.

— Вот и ты своими руками создашь Железный Трон для собственного сына. Он не раз раскается в том, что захотел верховной власти. Ибо царский венец не всякому по силам.

— Ты недооцениваешь моего сына, — ответила ему Пудухепа, — жизнь сама покажет, насколько он достоин стать Солнцем Хатти.

— Тогда нет смысла дальше спорить. Судьба сама нас рассудит, на неё и будем ссылаться, когда наши дела пойдут совсем не так, как мы хотели, — печально сказал Хастияр.

Разговор потерял всякий смысл. Они вернулись в тронный зал. Порознь. Пудухепа явилась обратно мрачной, с настроением значительно худшим, чем когда уходила. Она оглядела панкус. В её отсутствие вельможи спорили так, чьо казалось, будто от их криков и ругани на столах с блюдами для кормления богов дребезжит серебряная посуда. Люди аланцу и кравчие испуганно жались вдоль стен за колоннами. Нынешние речи в панкусе далеко ушли от привычных ритуалов, люди не знали, чего дальше ждать.

Пудухепа утихомирила собрание и вновь обратилась к нему:

— Кто-нибудь ещё хочет говорить? Священное собрание готово услышать его слова.

Поднялся старик, по виду старше Хастияра. То был Тиватапара. Многие годы провёл он в опале, в дальних городах, но всегда посещал панкус, ибо родом был знатен. Не отмахнешься, как от мухи.

— Говори, наидостойнейший Тиватапара, — разрешила Пудухепа.

— Да тут нечего долго говорить, — сказал старик, — есть закон, преступить его большой грех. Солнце наш, что стал ныне богом, закон сей исполнил и нарушил. Как исполнил его, страну Хатти благодать осенила, ибо так говорил царственный Телепину: «Царём пусть становится только первый сын из сыновей царя. Когда же первого сына нет, то пусть будет царём второй по месту сын. Когда же нет сыновей, то пусть дочери дадут мужа и он станет царём».

— Да понятно, куда клонишь, Тиватапара! — поднялся Арийя, — вот только позабыл ты, что именно Курунта второй по месту сын, в отсутствие первого.

— А не напомнишь ли мне, забывчивому, куда делся первый? — прищурился Тиватапара.

Паркус зашумел.

— Вот как преступил наше Солнце закон Телепину, так благодать и нарушил! — повысил голос Тиватапара, — а закон гласит: «И впредь, кто будет царём, и брату или сестре причинит зло, вы, панкус, скажите — это-де, кровавое дело! Вы, панкус, схватите его!» А не схватили! Вот и лишилось царство благости и покоя. Вот и судим ныне, что судить не следует.

— Что ж, так надо попранный порядок восстановить! — воскликнул Арийя, — благодать и вернётся. Пусть царём станет второй по месту сын лабарны Муваталли, пусть царство при нём процветает и покоится!

— То дело прошлое! — сказал Тиватапара, — длинными днями наделили боги Солнце наше, стало быть, нет за грех его их гнева. А потому угодно богам порядок сей продолжать. Нам же не пристало вновь закон Телепину преступать. Пусть Хешми-Шаррума, первый сын Солнца нашего станет лабарной.

Достойные мужи зашумели пуще прежнего.

— Вы, панкус, меня знаете! — почти кричал Тиватапара, — ежели я говорю так, разве имею корысть? Много лет я не таил недовольства грехом нашего Солнца. Лишь о справедливости пекусь!

— Да просто подкупили тебя, мерзавца, — процедил Арийя.

Тиватапара этих слов не услышал.

Поднялся Хастияр.

— Что же молчит Хешми-Шаррума, будто его нет здесь?

Хешми подскочил, как ошпаренный. Покраснел. Был он против обыкновения серьёзен и начал говорить с необычайным воодушевлением:

— Священное собрание, достойнейшие мужи, вы — опора страны Хатти. Дозвольте говорить перед вами. Боги нам испытания готовят, поднимается из восточных земель враг жестокий и коварный. Иные говорят — нет-де опасности. Есть! Есть опасность и велика она! Но тысяча богов в беде нас не оставят. Будут они стоять на колесницах с нами и направлять копья и стрелы на врага. Станем же вместе, как один род, словно братья. И пойдём на Ашшур! Ведь наши предки били врагов куда сильнее. Разобьём и мы неприятеля! Наших жён и детей мы защитим, и славу хеттов в веках преумножим! А я, если на то будет воля священного собрания, простым воином воевать пойду, лучником и колесничим! Для меня честью будет в одном ряду стоять! Выйдем храбро против врагов, и боги нам победу даруют!

Последние слова царевича потонули в гуле восхищённых голосов. Речь так пришлась по сердцу многим сановникам, что каждый норовил подойти к царевичу и самолично выразить восхищение его словами. Хешми же отвечал скромно, словно юноша, которому впервые позволили говорить в собрании взрослых мужей.

Хастияру в этот миг больше всего на свете хотелось оказаться где-то далеко, хоть на Полях Веллу.

Только царица не разделяла общего воодушевления, она подождала, пока немного затихнут восхищённые голоса, и сказала:

— Уважаемый панкус! Вижу, что не всё так благополучно в стране Хатти, как мне бы того хотелось. Горько слышать, что я пренебрегаю исконными хеттскими городами и ставлю впереди своих соплеменников. Но одними речами этого мне не опровергнуть. Докажу на деле. Пусть всё свершиться по обычаям старины. Издавна хетты выбирали себе царя, знатные люди сами решали, кто из царского рода достоин править. Вернём же сегодня старый обычай, пусть панкус сам изберёт великого царя. Воля нашего Солнца известна. Лабарной пусть станет наилучший!

Хастияру осталось только наблюдать за тем, чего не было несколько веков. Вельможи вставали по очереди и произносили речи за и против претендентов.

Первому Стажу осталось лишь запоминать, чей голос кого провозгласил. За Хешми проголосовали не только хурриты, соплеменники его матери из Киццувадны, но и жители восточных земель, и немало несили из Верхней Страны. Да и иные из Нижней. Не поровну разделились голоса. Все боги свидетели — без всякого обмана чаша весов склонилась на сторону Хешми-Шаррумы и так он стал новым лабарной Хатти.

Курунта остался не у дел, он понял, что проиграл, едва лишь раздались первые голоса его вчерашних сторонников в пользу двоюродного брата.

Тщетно он оглядывался по сторонам, ища поддержки. Арийя, Хастияр, их немногие сторонники, наивернейшие сподвижники Солнца. Хоть и был Курунта сыном великого царя Муваталли, но ныне не осталось у него в живых ни отца, ни матери. Не стояла за ним могущественная родня, и панкус переметнулся к Пудухепе.

Однако, как только новый царь увидел, что его брат остался в стороне и сидит едва ли не один, молча, а на лице, словно на табличке всё написано, тут же подошёл к нему и обратился с речью:

— Брат мой! Помнишь, когда мы были детьми, ты, я, Карди и Хасти-Анакти, поклялись друг другу в вечной дружбе и преданности? Пусть эта клятва будет нерушимой и впредь! Пообещаем перед всем народом, что останемся навсегда братьями и будем верны нашей дружбе. Я хочу, чтобы ты стал наместником южных земель, столь любимых твоим отцом!

Хешми обнял брата, и Курунте перед всем священным собранием пришлось согласиться.

Месяц спустя

Тудхалия. Четвёртый лабарна этого имени.

Вот уж все удивились, а Хастияр так прямо у новоиспечённого Солнца поинтересовался, не напекло ли ему голову. Пудухепа при этих словах поморщилась, но промолчала. Хастияр после судьбоносного заседания панкуса вновь, как в молодости, когда дерзил Урхи-Тешшубу, напомнил всем окружающим, сколь остёр его язык и откровенно нарывался. Но таваннанна терпела и сыну велела оставить старика в покое.

Тудхалия Четвёртый.

— Ты, Солнце, похоже желаешь, чтобы на Хатти вновь снизошла благодать, как в дни третьего Тудхалии? — вопрошал Хастияр тоном, в котором насмешку не различил бы совсем уж тупой или тугой на оба уха.

Прочим придворным было не до смеха. Какая уж там «благодать»… Тудхалия Третий в хеттской памяти отпечатался, как самый злосчастный из всех царей-неудачников, что когда-либо правили. При нём царство Хатти едва не закончилось. Вот прям совсем. Соседям немного уже оставалось подождать, а там можно и косточки обгладывать.

И тут, значит, новый царь Хешми-Шаррума объявляет, что не дело на Престоле Льва, на престоле несили, восседать мужу с хурритским именем и берёт хеттское. Ну вроде разумный ход, учитывая, что северные несили не так, чтобы в восторге от исхода панкуса. Их правители проголосовали за Тудхалию, но народ возроптал. Ну возьми ты имя кого-то из великих царей, их в твоих предках достаточно.

Но Тудхалия?

Однако лабарна настаивал на своём выборе. Всем сомневающимся он охотно говорил, что имя Тудхалии избрал не случайно. Сделал он это затем, что совершит многие подвиги и благие деяния, подобно прославленному герою Тудхалие Второму, что присоединил к Хатти немало земель, правил сильной рукой, весьма успешно. Надо, мол, очистить славное имя, вытеснить из памяти народа несчастливого тёзку.

Люди слушали, кивали. Чиновники и жрецы решение лабарны объясняли на площадях, царские речи растекались по языкам простолюдинов и те, по своему обыкновению не очень-то доверять начальству, преисполнились недобрых предчувствий.

Что же ждать теперь от нового Солнца?

— Война будет, люди. По всему видать — царь ныне воинственный на Престол Льва сел.

— Да он вовсе и не его царственной своей задницей попирает. Архийя Луха давеча говорил, из подвалов халентувы трон Анитты Куссарского достали. На нём ныне лабарна восседает.

— Да ладно?!

— Точно говорю. Когда это Луха врал?

— Ох не к добру это, люди. Ох, не к добру… Все же знают — проклял Анитта всех царей, что править в Хаттусе будут. А тут трон его железный достали.

— Чего рубахи загадили, бабы? Дурни, в том великое знаменье — железной рукой лабарна править намерен. Врагам спуску не даст.

— Железной рукой… Отец-то был мягок.

— Ещё чего скажешь? Отец его славным был воином, ни одной битвы не проиграл.

— Ага, а перед другими царями стелился. Слово поперёк никогда им не говорил и во всём уступал.

— Тебе-то откуда это знать, деревня?

— Оттуда, что сам ты деревня, а я городской и шурин моего троюродного брата — большой человек. Младшим служкой в Доме Мудрости состоит. Самого «Первого Стража» два раза видел.

— Так он того… Не «Первый Страж» уже.

Отшумели праздники в честь восшествия на престол нового лабарны, приняли щедрые жертвы тысяча богов Хатти, разъехались правители городов и земель по своим вотчинам. Иные приобрели новые, так одарил их за преданность царь Тудхалия.

Новым престолонаследником назначили Нариккаили, юного брата лабарны, среднего сына Хаттусили и Пудухепы. Умом и талантами сей юноша не блистал.

Жизнь в Хаттусе вошла в привычную колею. Однако Хастияра больше не занимали придворные новости. Он сдержал слово, данное царице — оставил пост свой, хотя Пудухепа всячески уговаривала его остаться.

Он решил уехать из Хаттусы и поселиться в загородном имении недалеко от столицы. Узнав об этом, царица принялась уговаривать его жену, чтобы та повлияла на мужа. Но Аллавани также отказалась. Объяснила сестре, что в молодые годы Хастияр много времени проводил в отъезде по царёвым наказам. А теперь они хотя бы старость встретят вместе. Аллавани разделила с мужем обиду и поддержала его решение.

Пудухепа поняла бессмысленность затеи и отступилась с уговорами. Последним делом, которым занимался Хастияр на своём посту, было убийство его помощника Варвану. Его убийц в руки Первого Стража отдала сама царица. Они признались, что им было приказано подойти к Варвану и потребовать отдать завещание. Но помощник Первого Стража отговорился, будто оно у Хастияра. В Доме Мудрости они искали, но не нашли, и тогда решили действовать по своему усмотрению. Вновь подошли к Варвану, на сей раз прямо на улице, стали угрожать. Ударили. Молодой человек начал сопротивляться, схватился за нож. Дальнейшее было Хастияру ясно.

Он решил посвятить свободное время тому, чтобы упорядочить свои записи. Написать свой собственный архив и передать его потомкам. Потому он забрал на время из Дома Мудрости таблички, которые касались прошлого его семьи. Там и сделал горькое открытие.

Среди записей времён царя Суппилулиумы обнаружилась табличка совсем не старая. Отыскалась бы месяцем ранее — на Престоле Льва сидел бы сейчас другой человек.

То было потерянное завещание Хаттусили.

Как оно туда попало? Варвану, конечно, положил, как только к нему пришли люди царицы.

Сейчас, сидя дома, Хастияр печально рассматривал свою находку. Вот уже вечер наступил, домочадцы разошлись спать. Только хозяин не торопился, читал в который раз последнюю волю лучшего друга.

«Курунта».

Н-да… Сейчас уже поздно. Дело сделано. Курунта отбыл в Тархунтассу. Теперь он энкур Киццувадны. Вся власть в южных землях будет сосредоточена в его руках. Немалая власть. Вот только он там в окружении хурритов совсем одинок окажется. Ни родни, ни друзей. Не на кого опереться.

Пудухепа подсказала сыну это решение. Ума ей не занимать.

Хастияр говорил с Курунтой и видел — бывший тукханти понимает — это ссылка.

Полоска света появилась в дверях. Порог переступила Карди, она несла в руках светильник. Подошла к отцу и молча села рядом.

— Тебе пора уже спать, дочка. Надо больше отдыхать.

— Отдохнёшь тут, — мрачно сказала Карди, — что ты намерен сделать с завещанием? Выбросить или пусть у тебя лежит?

— Пусть лежит, — Хастияр ответил, не отрывая взгляда от таблички.

— Это всё из-за меня, если бы мне не было так плохо, ничего бы не случилось.

— Что ты, дочка, это я виноват.

Они помолчали немного, а потом Карди наклонилась к отцу и зашептала ему в ухо:

— Это всё она виновата! Она! Змея, тётка наша! Она давно это задумала! Тётка всё сделала, чтобы выдать Анитти замуж в чужую страну. Нарочно заморочила ей голову иноземными царевичами. Боялась, что Курунта к ней посватается. Так Анитти стала бы женой наследника, а наша семья приблизилась к трону в обход Пудухепы. Дядя бы не возражал. А Курунта выходит, был сильно влюблён, да только без ответа. Теперь он уехал на юг. А сестра живёт на чужбине, вместе с этим недоумком, будь он хоть трижды великий царь!

— Я вовсе не хотел приблизиться к трону сильнее, чем был, Карди. Да и куда уж ближе? Хаттусили был мне лучшим другом с детства нашего сопливого и до самой смерти. Всю жизнь. А когда сватали Анитти, я на самом деле думал, что для неё лучше будет, когда её мечты о царевичах из дальних стран сбудутся.

— Ну да, а сестра только и делала, что раскрыв рот слушала тётку. Её мечты, это всего лишь тёткины слова. Она слишком молода была, не понимала, что к чему. Теперь понимает, только поздно.

Карди помолчала немного, вся её злость разом поутихла. Она с надеждой посмотрела Хастияру в глаза и спросила:

— Отец, как ты думаешь, царство Хатти теперь ждут большие беды? Боги разгневаются на нас за нарушение клятвы и воли царя?

— Не знаю, что до богов, — усмехнулся Хастияр, — но от людей я точно жду беды. Подобные вещи даром не проходят.

— А что же нам делать? Как предотвратить несчастья?

— Ну, можно многое сделать. Было бы кому. Вот я что думаю, дочка. Не даром ты первым делом спросила о будущем страны, а не о своём собственном. В том я вижу добрый знак. Послушай меня.

Хастияр отложил в сторону злополучную табличку с завещанием, и вытащил другую, с самого низа стопки. Она была написана давно. На ней красовалась печать Супиллулиумы Великого.

— Ты хорошо знаешь, что род наш возвысился во времена Суппилулиумы. Дед мой, Васили, был простым человеком. Не знатным, из простого хеттского рода. В дни его юности для родины настали тяжёлые времена. Наше царство едва не погибло. Если бы не Супиллулиума, Хатти давно бы стёрли с лица земли. Дед был в числе тех, кто вступил в ополчение по зову молодого царевича Суппи. Тот сумел собрать новое войско, взамен того, что так бездарно загубил его отец. Царевич сумел разбить всех врагов, а позже стал лабарной. В этой табличке перечислены те воины, которых особо наградил Суппилулиума. Среди них мой дед, твой прадед Васили, что воевал всю жизнь и закончил дни свои «главным виночерпием», великим полководцем. Вот так, с самого низу на самый верх.

Историю рода своего Карди знала назубок, но не перебивала. Чувствовала, отец к чему-то важному клонит.

— А сын его, Ивари, уже стал «Первым Стражем», — продолжал рассказ Хастияр, — и был он с врагами царства и окружными, и внутри притаившимися столь крут и суров…

—… что за суровость звали его сыном Васили, — не удержалась и улыбнулась Карди, — ибо собственное его имя боялись произнести.

— Грозным его звали, — усмехнулся Хастияр, — Тур-Тешшубом, а про «сына Васили» досужие люди пошутить любят, да. Когда он давно в Полях Веллу, чего бы не пошутить? При жизни-то не смели. А царьки Амурру и вовсе звали «ужасным».

— А мицрим — херу, — подхватила Карди.

— Нет, — всё ещё улыбаясь, ответил отец, — они так своего царя зовут, а «ужасный» — неру, забыла?

— Давно не говорила на их языке.

— Да, не с кем стало, — вздохнул Хастияр.

— А о тебе что говорят люди? Разве ты суров и жесток, как отец и дед твои?

— Обо мне… — Хастияр усмехнулся, — нет, меня не звали ни Грозным, ни Жестоким. Когда, Карди, царство крепко и снаружи, и изнутри, настают человеколюбивые времена. Но знаешь, есть у меня предчувствие. Нехорошее. Что царство наше ждут беды. Если суждено ему пасть, то, верно, дабы вернуть его из небытия вновь понадобится человек с прозванием Грозный.

Карди слушала, боялась слово сказать. В комнате было совсем тихо, только масло в светильнике шипело. Хастияр продолжал:

— К чему я говорю. Дело в том, что теперь царица поняла, как опрометчиво оскорбила нашу семью. Она будет стараться исправить ошибку. И перенесёт милости на тебя, всячески начнёт заглаживать вину и приближать к себе. Ведь если она рассорится с собственной роднёй, не на кого будет опереться. Её положение и без того неустойчиво. Потому тебе следует быть поближе к престолу. Но не для собственной выгоды, а для пользы государства. Твои предки поступали во благо державы, и так добились успеха. Тебе же следует продолжать их дело.

— А как же муж?

— Хасти скоро вернётся. Я надеюсь, у него всë хорошо. В Аххияве нет войны, беспокоиться не о чем. Он у Автолика и, я очень надеюсь, времени зря не теряет. Посол с печатью. По себе знаю, в Аххияве всякий басилей непременно его к себе заманит познакомиться. Они на нас внимательно смотрят. Хотят такими же великими стать. Как только он вернëтся, мы с матерью переберёмся в имение. А вы останетесь в Хаттусе. Жизнь в сельской глуши не для молодых. Ты же будешь продолжать моё дело, ибо в тебе моя кровь, и для нашего дела нужен изворотливый и незаурядный ум. У тебя всего в достатке. Хасти хороший парень, весьма неглуп. Но он слишком прямолинеен, не понимает тайных помыслов и может легко стать жертвой двуличных людей. Из него бы вышел прекрасный военачальник. Ты сердце моё, моя наследница, тебе и дело рода продолжать. Я всегда помогу.

Хастияр видел, что дочь слушает его с благоговением и страхом, и решил слегка пошутить. Но вышло неудачно:

— А то, пока мой внук вырастет, наш новый лабарна таких подвигов натворит, в веках не забудут. Кто-то должен его образумить.

Карди только кивнула, не найдя слов для ответа. Они оба, отец и дочь, склонились над стопой табличек, принялись их разбирать в тусклом свете двух светильников. Прошлое их семьи и великого царства лежало на столе. В нём была помощь предков, накопленная мудрость давних веков. А светильники отбрасывали тени, изменчивые, колеблющиеся от любого сквозняка. Таким же неопределённым было будущее. Оно зависело сейчас от поступков самых разных людей. И могло стать каким угодно. Измениться до неузнаваемости, отклониться в сторону от давно намеченного пути. И привести к самым неожиданным последствиям.