Далёкая гроза

Глава 10. Уважаемые люди заинтересованы в справедливости

Остров Самос

Солнце припекало всё сильнее. Хоть до полудня ещё далеко, становилось нестерпимо жарко. Воздух, до того чистый и прозрачный, сгущался под солнечными лучами. Даже ветерок не мог рассеять зной, и море не приносило прохлады.

Островитян это не особенно огорчало. От начала времён местные лелеги так жили. Хоть летом палящий зной, а земля родит исправно. Чуть ли не самый плодородный Самос из всех окрестных островов. Славен и вином, и мёдом, и оливками. А всё потому, что благословила его Гера.

Здесь богиня родилась, здесь её главный храм. Потому на острове всегда не протолкнуться от паломников. И по большей части — женщин.

Ну а кому ещё молиться покровительнице семьи, охранительнице в родах? Критяне молились Артемиде Лохии, но здесь, у большой земли, на которой властвовала Великая Мать, Лохия не слишком много власти имела. Когда-то и верно была власть, да вся истончилась, как настоящие критяне уступили острова лелегам.

Большая часть паломниц ехала с большой земли, из Апасы, до которой рукой подать, на лодках можно добраться. Жёны народа каркийя. Из-за моря женщины приезжали редко. Далеко, дорого и утомительно, особенно беременным. Но приезжали. Слава Геры далеко распространилась.

Ну а дамам из богатых семей не в убыток такое путешествие. Так что ахейские женщины тут сплошь знатные молились. Навроде царевны Адметы, самого ванакта Эврисфея дочери.

Она уже не первый год мечтала родить наследника мужу своему, но молитвы и богатые жертвы не помогали. Однако ванакт не оставлял надежды, дочь практически заточил здесь, на богомолье, и постоянно присылал зятя своего делать детей.

Адмета прожила при храме около двух лет, почти не показываясь на людях. Регулярно, почти каждый месяц, являлся Капрей, исполнял долг перед великим царством и уезжал. Три дня туда, столько же обратно. Иногда больше, какой ветер будет. Хлопотное государственное дело — зачатие наследника.

Ныне особенно много нахлынуло народа на Самос и не одни состоятельные женщины, чьи мужья могли устроить им путешествие, дабы умолить богиню о благополучном родоразрешении и здоровом потомстве. Самих мужчин тоже много. Необычно много.

Впрочем, объяснялось это одновременно и просто, и... не очень просто.

Всё дело в том, что по всему ахейскому ному лесным пожаром пронеслась весть о смерти Прославленного Герой. Она обрастала удивительными и пугающими подробностями. Местами они оказывались таковы, что народ в священном трепете решал, что надо бы устроить Великой Матери внеочередное почтение. Так, на всякий случай. А то не понятно — смерть Геракла, вот такая вот — это благо или зло?

Что она предвещает? Что боги сказать-то хотели?

Знающие люди толковали в шелесте листвы Великого Дуба в чаше к северо-западу от Куретии — благо это. Сам Громовержец с небес спустился, а Гера ласково приняла героя и пребывает он ныне в блаженстве, не слезая с её вечно-юной дочери.

Другие били себя пяткой в грудь, что это не к добру, точно будут бедствия, неисчислимые и ужасные, вроде нового потопа. Не случайно на небе появилась косматая звезда.

Звезда появилась, да Геракл-то причём?

Ну как? Только совсем уж дурак не понимает, что когда в привычном порядке вещей такие дела творятся с божественными знамениями, то богов непременно надо ублажить, умилостивить. Вот и потянулись паломники с запада на Самос.

А за ними купцы, потиравшие руки в предвкушении барышей. Островитяне радовались такому нашествию паломников. Ведь оно обещало удачу, большие прибыли.

Баранов на алтаре резали десятками, вино лилось рекой, и богиня явно была довольна. Явила чудо.

У бесплодной царевны родился сын.

Наследник! Долгожданный наследник, внук! После стольких лет, после неисчислимых жертв и молитв боги, наконец-то снизошли до великого царя Микен, явили свою милость!

Новость, разумеется, давно ожидаемая. Не случайно много месяцев ванакт уже пребывал в духоподъёмном настроении. Не счесть даров, что он заслал храму за эти месяцы, дабы сохранила богиня в здравии его непраздную дочь и плод.

И вот, Адмета разрешилась от бремени. Так провозгласил Абант, посланник наместника островов Антибия. Он прибыл лично и повелел настежь распахнуть двери царских кладовых, устроить пир на весь мир.

— Радуйтесь! Все радуйтесь!

Самый быстроходный корабль немедленно отплыл в Навплий, осчастливить ванакта.

— Радуйтесь, ахейцы!

Лелеги, на ахейскую радость, смотрели, свою не спеша выказывать.

«Ваш будущий царь».

Как-то очень внезапно микенский царь оказался «нашим».

Говорят, кое-кому за невосторженные речи по приказу Абанта выбили зубы.

— Радуйтесь!

Всем жителям приказано появляться на улицах в лучшей одежде. Десятки девушек снаряжены собирать цветы. Город должен утопать в цветах.

В герайоне не вздохнуть — запах благовоний буквально с ног сбивал. Сизые дымы от жаровен тянулись под храмовый потолок.

Жарко. Воздух дрожал в полуденном мареве.

Филоною угнетала жара. Чуть ли не всё утро она провела вместе с дочерью и ближними служанками во дворе храма Геры. Устала веером обмахиваться.

Служба в храме уже давно должна была начаться. Но жрицы не торопились, паломники продолжали толпиться во дворе.

Дочка, Лаодамия, даже нарочно спросила, в чём причина того, что служба запаздывает. Ей ответили, что жрицы дожидаются царевну Адмету, не хотят начинать без высокородной гостьи.

Едва Филоноя услышала, ей вовсе дурно стало. Нет былой святости, разве так положено вести себя слугам богини. Вот чего надумали жрицы — высокородных гостей на пороге держать. У Филонои и голову напекло, и поясница разболелась от непрерывного стояния, прожитые годы неожиданно дали о себе знать.

Троянского царя тёща явилась на Самос за тем же, за чем и прочие женщины — молить богиню об удачной беременности и здоровом чаде.

Дочерином, разумеется.

Прошло уже немало времени, как Лаодамия стала царицей Трои, но детей богиня всё не шлёт. Запереживаешь тут. Филоноя и так, конечно, была наслышана о милостях Великой Матери, что шлёт та усердно молящимся, а слухи о том, что царевна Адмета одарена пузом только подстегнули уверенность, что тоже надо ехать на Самос. И вот они здесь, изнемогают от жары.

Наконец, царевна приехала. Адмета сошла с роскошно украшенной колесницы. Все эти месяцы она почти не появлялась на людях, а теперь, три дня спустя после родов, приехала в храм почтить богиню.

Богослужение началось. Филоноя попыталась думать о божественном, раскрыть всю себя перед деревянным потрескавшимся образом Великой Матери, полускрытым в струях курений ладана. Но не тут-то было. Она то и дело вертела головой, разглядывая иных паломниц, подмечая что-то особенное в их нарядах и украшениях. Но чаще других её взгляд останавливался на царевне.

Адмете уделили самое почётное место, рядом с верховной жрицей. Она вместе с ней приносила жертву, бросала в пламя крупинки драгоценного ладана. Да, служительницы Геры так и вились вокруг царевны, забыв о других высокородных гостях.

Филоною это нестерпимо раздражало. Понятно, что Адмета дочь ванакта, а теперь и мать наследника, будущего царя над всеми ахейскими басилеями. Но и Филоноя-то, царица Ликии, мать царицы Трои, не с улицы взялась. С чего бы подобное невнимание? Не иначе, как на богатые микенские дары жрицы польстились.

Филоноя внимательно посмотрела на царевну. Даже сейчас, в полумраке, окутанная клубами благовонного дыма, Адмета казалась испуганной. Она ничуть не походила на счастливую паломницу, которая получила долгожданный и самый дорогой подарок богини. Кто знает, отчего так.

Вдруг пламя на алтаре зашипело, вверх поднялись синие искры. Это Адмета перестаралась и бросила в огонь целую горсть ладана. Огонь разгорелся сильнее, храм заполнили клубы ароматного дыма.

Филоноя даже закашлялась, от такого усердия дочки Эврисфея. Что только люди не делают, чтобы богатство своё показать. По целым пригоршням дорогие ароматы бросают. А святости в том нет, показное всё.

Отпели жрицы гимны богине, служение закончилось, паломники потянулись к выходу. Но тут в дверях храма неожиданно случился затор. Все старались поклониться Адмете, сказать ей несколько учтивых слов, чтобы дочь ванакта обратила на них внимание и при случае вспомнила. Простые люди так издали кланялись, а высокородные норовили подойти и поприветствовать самую знатную паломницу.

Филоноя с дочерью решили от других не отстать. Ведь после дочери ванакта они самые знатные гостьи храма Геры.

Она дождалась, пока другие женщины отойдут в сторону, а потом сама подошла к Адмете. Слегка склонила голову, учтиво, но чтобы царевна не подумала, что перед ней заискивают. Не дело ей, правительнице Лукки и Вилусы унижаться перед Адметой.

— Приветствую тебя, госпожа, — сказала Филоноя. — рада, что и ты приехала почтить храм Матери. Знаю, что явила богиня тебе милость свою. Сие есть великое чудо, которому мы все станем свидетелями и будем восхвалять Великую Мать в неизменной милости её.

Адмета сдержанно кивнула, ответила не менее вежливыми холодными речами. Голос её, однако, едва заметно дрожал.

Пожалуй, можно было уходить, приличия соблюдены. Но Филоноя не спешила. Она с удивлением и завистью разглядывала Адмету.

Как же хорошо выглядит она через три дня после родов. На лице отёков нет, кожа чистая, никаких тёмных пятен на груди и на лице.

Филоноя мельком глянула на обнажённую грудь Адметы. Хоть она и основательно напудрила её толчённым кораллом, видно было, что беременность не оставила на ней следов. Кожа нежная, как у девушки. Хотя знатные женщины частенько не кормили грудью собственных младенцев, и поручали это кормилицам, им всё же не удавалось спрятать ни обвисшую грудь, ни потемневшие соски. Оттого многие и отказывались от изящных критских платьев, как только становились матерями, так сразу одевались скромнее.

Филоноя столь внимательно рассматривала грудь царевны, что той стало неприятно. С вожделением что ли смотрит на неё ликийская вдовушка? Вот уж чего не хватало! Адмета повернулась к ней боком, чтобы не встречаться с назойливым вниманием.

Филоноя тут же уставилась на её талию. Критское платье из пурпурной шерсти сидело на царевне, как влитое. Талия тонкая, живота вовсе нет. Корсет стянул стройную фигуру, высоко поднял грудь, выставляя на всеобщее обозрение тело изящной женщины.

Паломницы покинули храм. Адмета взошла на колесницу, и возница Абанта укатил прочь.

Тёща троянского царя долго смотрела вслед колеснице.

— Мама, ты чего? — спросила Лаодамия.

— Как интересно... — задумчиво проговорила Филоноя.

Остров Лесбос, он же Лацпа

Кесси озадаченно обнюхивал каменный корень, время от времени бросал взгляд на хозяина, будто вопрошая:

«Скажи, пожалуйста, друг мой, что же это за нелепица такая?»

— Дерево это, Кесси, такое, — сказал Арат, — не сомневайся.

Он присел на корточки и провёл пальцами по плоскому камню, на котором отчётливо отпечаталась вайя папоротника. Верно, искусный резчик его сотворил, тончайшая работа, каждый листочек чётко обозначен и даже жилки видать.

Сотворил резчик, а потом почему-то бросил работу в этом чудном каменном лесу.

Арат выпрямился, осмотрелся.

Местные опасались здесь появляться. Оно и понятно. Боги тут, верно, некогда бились. Кому ещё под силу такое диво сотворить? Деревья стоят, как стояли, корнями за землю цепляются. Только каменные все.

Аххиява рассказывали байку, будто их герой Пересу, предок нынешнего царя, победил некую тварь-бабу со змеями вместо волос, она взглядом людей в камень обращала. И вроде как кое где можно увидеть этих окаменевших людей.

Арат прежде такого не видел, да и в байку не верил. Аххиява — известные врали.

Не верил, пока здесь не очутился. Эти каменные деревья и верно походили на людей. Некоторые из них. Ну и если крепко выпить.

Одно дерево, самое здоровенное, в четыре человеческих роста высотой, а чтобы охватить его, верно, человек пять надо. Если не шесть.

Кесси задрал возле него заднюю лапу.

«Моë!»

Арат усмехнулся. Повернулся, побрëл к колеснице, оставленной в паре сотен шагов. Кесси лениво потрусил следом.

Тяжело тут разъезжать. Сплошные застывшие потёки лавы кругом. Не треснула бы ось. До дома далековато.

Он третий раз наведывался в это место. Сам не знал, зачем. Завораживало оно. А ему хотелось побыть одному. Ну, почти. Кесси не в счëт, он, можно сказать, частичка самого Арата и есть. Как отделить? Руку себе проще отрезать.

Но вот сбежать от людей надо. Подумать.

Что дальше, приам? Чего ты в жизни достиг? Сам себя изгнал из Трои, не показываешься там, домом не считаешь, хотя никто не препятствует возвращению. Постоянно назад зазывают.

Баламутил Милаванду — чего добился? В Лукке ошивался — удачно?

Ну... Вроде того. Не особо и напрягался, а она, Лукка, сама в ладонь свалилась.

Арат — законный царь Лукки, наследник Палараваны и Иобата.

Такое себе. Разве что самолюбие потешить.

Лукка под Хатти, а «законный царь» вон, дивится каменными деревьями на Лацпе. Почти до самого дома драпанул.

Дом, милый дом. Нет, не Троя. Давно не Троя. Местные называли обиталище Арата — Парраи-Парна. «Высокий дом».

На дворец «берлога» приама, наверное, не очень тянула. По арцавским и недавним троянским меркам. Не говоря о хеттских. Но и не просто дом. Высокая стена опоясывала большой квадрат. Всего одни ворота в стене. Плоская крыша с зубцами, как у заправской крепости. Внутри квадратный двор.

Парраи-Парна троянского царя стоял на берегу меньшего из двух больших заливов, возле узкого устья, в самой плодородной части острова.

В заливе надёжно укрыты корабли лелегов из числа тех, кому нравится служить троянскому царю. Среди моряков нет троянцев. Атанору бдит, чтобы беспутный царь не баламутил молодёжь.

Коли вырос в позорище некогда славного рода, пусть торчит на Лацпе. Какая ирония — Пиямараду, тот, который настоящий, остров беззастенчиво грабил, а самозванец тут обосновался, домом считает.

До дома ехать далеко. Колесничная прогулка по непроезжим местам завела приама на крайний запад острова. Пусто здесь и жутковато. Ничего толком не растёт, никто тут не живёт. Но будто какое-то место силы ощущается. Манит чем-то.

Но хватит. Пора и честь знать.

— Ладно, Кесси. Поехали домой. Может уже женщины наши вернулись.

Кесси фыркнул с явным пренебрежением. Мол: «И сдались тебе эти кошки крашенные? Какой от них прок?»

Арат знал — Филоноя и Лаодамия считают его недалёким простаком, которого удачно окрутили. Удачно — потому что простак из очень хорошего рода, мог бы стать могучим, даже великим царём, если, конечно, станет прислушиваться к женской мудрости. Уверены, что привязали ему к рукам-ногам ниточки и когда будет нужда — правильно дёрнут.

И ведь красив и обаятелен, зараза. Кто тут кого окрутил и облапошил, вопрос интересный.

Ладно, едем домой.

Ехать далеко. По каменистому бездорожью Арат добирался до Парраи-Парны три дня. Ночевал безо всяких шатров, плащ на землю постелив. Кесси под бок приваливался и грел. Лошадей приам распрягал и давал пастись на скудных бурых лугах. Волков нет, никто не съест. А если кто из немногочисленных местных придумает украсть, то сам дурак.

Да никто не позарился.

Женщины и верно, уже приехали с богомолья. Дома всё вверх дном, слуги в мыле. А потому, что кроме дражайшей супруги и любимой тёщи заявились гости.

Да не простые — высокие.

— Ба! Какие люди! — раскрыл Арат объятия Антибию.

Названный «зятёк», на деле таковым не состоявшийся покамест, явился с верным Абантом-Аваяной не просто так, «по-родственному», а послан был самим великим царём Аххиявы.

Гостям баню с дороги, потом пир. И женщины на него, конечно, явились. Термилки же, почти критянки.

Нарядились в пышные платья. Все в золоте и янтаре. Груди голые, конечно же. Соски красным накрашены, дразнят послов, мысли им путают.

Аххиява от такого демонстративного «разврата» скривились, но ничего не сказали. Разврат вовсе не в «голых» платьях. Это вообще обычное дело. Разврат в другом.

Желает троянец, чтобы глупые бабы присутствовали на пиру мужей, слушали их разговоры, да ещё и, виданное ли дело, встревали в них — ну сам себя унижает, дурень. Пусть его. Тут главное — не уронить честь ванакта, не внушить троянцу, будто он чем-то там значим. А то ведь цену, гад, себе знает, похоже.

Это сложно. Ванакт как раз намерен пустить троянцу немножко пыли в глаза. Надо польстить приаму, но как-то так, чтобы не зазнался.

— Что же великий царь Эварисавейя пожелал сказать мне, недостойному человеку греха?

— Ну так это самое, приам. Великий царь, стало быть, с речами о дружбе нас послал, — сказал Антибий.

Насмешливый тон приама он, конечно, не заметил.

— Ишь ты? — удивился Арат, — с чего бы вдруг? Он, помниться, немножко враждовал с нами. Самую малость, знаете ли. Неужто хвост ему где-то прищемили?

— Какой фост? Нету у нас никаких фост.

— Как у вас там говорят? — спросил Абант, — кто старое помянет — тому глаз вон.

— Так говорят не у нас, а в Хатти, — поправил приам.

— Ну так мы о том и толкуем! — заулыбался Антибий, — про Катти это самое. Про кетейцев, стал быть.

— И что же ты толкуешь? — прищурился Арат

— Да надо бы им подвинуться, — пришёл на помощь Абант.

— Подвинуться?

— Ну да. Эти берега им исстари не принадлежали. Пусть в свою исконную землю валят.

— Во! — поддакнул Антибий, — пусть это самое. Валят, короче!

Абант изложил дело. Антибий лишь изредка подпрыгивал и «в лицах» показывал кетейскую подлость, кою давно пришла пора изжить. Дней на десять пути от берега на восток, если не дальше (что лучше).

Суть проста — ванакт желает примириться. И даже в какой-то мере повиниться за прошлую обиду. Обязуется за свой счёт отстроить царский дворец в Трое краше прежнего. Хочет дружить ко взаимной выгоде. Ведь то, давнее дело, оно же не его волей случилось. Вынудил его к тому ванакт Чёрной Земли. А Эврисфей и не хотел вовсе. Ныне же «черноногие» нос в ахейские дела более не суют и с хеттами у них мир. Так что нет резона враждовать. В знак же своих добрых намерений, ванакт шлёт брату своему, басилею, Арату полдюжины полных комплектов брони из чёрной критской бронзы, сидонскую утварь из синего стекла, работы тончайшей, и пурпурных тканей столько, что из них можно целый парус корабельный сшить, ежели басилей вдруг того пожелает. И прочая и прочая, список даров поистине внушал.

Ишь ты. «Брату своему». Вот только басилею. А он-то, значит, ванакт.

— И что взамен? — спросил Арат.

— Да обижаешь! — обиделся Антибий.

— Это возмещение ущерба, — сказал Абант.

— И всё же? — настаивал Арат.

Он придержал рвавшиеся с языка слова, что сих даров для «возмещения ущерба» как-то маловато. Ущерб-то несоразмерен был.

— Ну... Как бы вот... — замялся Антибий.

— Ванакт питает надежду, что грозный Пиямараду и далее будет с великой настойчивостью добиваться свободы Арцавы. А муже-бабы заслужили, чтобы им дали могучего пинка. Чего им тут делать?

— Что же великий царь сам не придёт и пинка не отвесит? — спросил приам.

— Так это... — закатил глаза Антибий, — глубокоуважаемые, короче...

— Ванакт богами клялся, — объяснил Абант, — не с руки ему первым клятву нарушать. Но если друга его, троянского царя подлый враг обидит, то это совсем другое дело.

Арат усмехнулся.

— Каштаны из огня чужими руками таскать хочет Эврисфей? — подала голос Филоноя, — так нам это не интересно.

Абант крякнул с досады.

Вот же зловредная баба. Мало того, что сидит тут, так ещё и наглость имеет встрять в разговор мужей. А ему и укорот ей не дать. Стыд-то какой...

Арат посмотрел на тёщу с явным неудовольствием и сей перехваченный взгляд внушил Абанту надежду, что сверх всякой меры наглая ликийка тут всё же не главная.

— Ну почему же, — сказал приам, — мне интересно про всякое послушать. Можно и про каштаны.

Филоноя снова открыла было рот, встретилась взглядом с зятем.

И закрыла.

Арат смотрел на Антибия, который с неподражаемым косноязычием нёс какую-то чушь про выгоды великого союза между Микенами и Троей.

Такого златоуста сделать послом — это ли не насмешка? Мол: «Знай своё место, царёк. Вот тебе посланник, коего ты заслуживаешь».

Такой посол совсем бесполезен, даже вреден. Арат бы мигом выставил его за дверь. Если бы не Абант. Этот явно знает больше и имеет что предложить, кроме путанных речей Антибия.

В голове шумело от вина. Надо бы заканчивать, иначе, не приведи Апаллиуна, чего-нибудь важное не удержится на языке.

Приам пожелал прекратить пир, сославшись на всеобщую усталость. И гости только с дороги, и он сам выбился из сил, немало дней провёл в разъездах.

Гости согласились продолжить завтра. Антибий удалился в предоставленные покои сразу. Абант задержался. Так и есть, чего-то ещё сказать хочет.

Микенец попросил о беседе с глазу на глаз. Арат покосился на Филоною, та едва заметно качнула головой в сторону. Приам улыбнулся.

— Конечно, давай переговорим.

Вдвоём с микенцем они прошли в гостевые покои и тут Абант безо всяких хождений вокруг да около выдал:

— В Микенах, царь, есть люди, заинтересованные в справедливости.

— Достойные интересы, — улыбнулся приам, — но разве не эту же цель преследует твой господин, почтенный Аваяна?

— А кого ты назвал моим господином, приам? — спросил Абант.

Арат прищурился.

— Разве это не великий царь?

— Ну, скажем, не совсем.

— Вот, значит, как обстоят дела. Интересно, да. Так кто твой господин и какой справедливости он жаждет?

— Мой господин, имя которого я не могу тебе раскрыть, — сказал Абант, — рода более древнего, чем Персеиды. Эврисфей, сын Сфенела, на старости лет возжаждал чужого. Моему господину чужого не надо, он хочет получить своё.

— И причём здесь я?

— Ты показал себя умелым воином, что способен мыслить не так, как ожидают иные. Мой господин был бы рад дружбе с тобой.

— Дружить будем против Эврисфея?

Абант кивнул. Они говорили ещё некоторое время. Троянец не добился имени, но получил туманное, вымученное признание, что потребны его мечи против микенских потому, что за таинственным претендентом воинской силы почти нет, хотя в средствах он не стеснён.

Поговорили, в общем, поторговались за кота в мешке. Договорились договариваться дальше. Ну а теперь время позднее, пора и честь знать.

Приам покинул гостевые покои и удалился в свои. Велел слуге вызвать Вартаспу. Тот появился на пороге не один, а вместе с Лаодамией.

— Всё слышали?

Вартаспа кивнул. Лаодамия улыбнулась. Гостевые покои, они такие. Хорошо там слышно всякое. А лишнего не видно.

— Что думаешь, Вартаспа?

— Аваяна служит Капарейе.

— Ну это и ежу понятно, — кивнул Арат, — кто там ещё может быть родовитее потомков Пересу?

— Аттарисий вообще-то.

Приам скрипнул зубами. Скверно. Об этом не подумал. Совсем забыл. Однако, нашёлся, что возразить:

— Но он младший.

— И по головам ему не впервой прыгать.

— К своему стыду, я мало о нём знаю. Что можешь поведать?

— Подстать брату. Властолюбив, коварен. Погубил другого брата.

— Двух братьев, — подсказала Лаодамия, — Хрисиппа убил. Фиеста в споре за власть над Мидеей, подаренной Пелопидам ванактом во владение, опорочил, принудил к изгнанию. Тот его проклял.

— И ничего Аттарисию за это не было, правильно понимаю? — спросил приам.

— Правильно, мой господин, — сказал Вартаспа.

— Каков мерзавец. А как опорочил?

— Простолюдины болтают разное, — ответила супруга, — всему верить нельзя. Обвинил в людоедстве. Вроде как Фиест собственного сына съел.

— Брехня, — сказал Вартаспа.

— Скорее всего, — согласилась царица.

— Я весьма заинтригован, — хмыкнул Арат.

— В итоге осталось два Пелопида — он и Капрей. Ну и Фиест ещё где-то. Если жив. Но о нём давно никто не слышал. По крайней мере у нас, в Ликии.

— Но здесь козни плетёт не Аттарисий, — сказал Вартаспа, — Аваяна служит Капарейе.

— Это всё точно?

— Точно. Мои люди не раз о том мне доносили.

— А ты чего прежде молчал? — нахмурился Арат.

— Не было причин о нём говорить, — пожал плечами Вартаспа.

— Теперь есть. Всё мне докладывать тотчас, что удалось узнать о делах в Аххияве. Любую мелочь.

— Повинуюсь, — склонился Вартаспа.

«Всё же велик был дед. Сколько лет его нет, а шпионы Вилусы никуда не исчезли».

Арат снова скрипнул зубами. Приходилось признать в том заслугу Атанору, что смог не растерять пригляд верных слуг Бога Врат над Аххиявой.

Значит Капарейя — тот самый «уважаемый человек, заинтересованный в справедливости».

Аваяна стелил гладко — Эврисфей принёс беду в Трою, из-за него погиб отец Арата.

«Неужели не отомстишь»?

На скулах приама играли желваки. Всё постепенно прояснялось. Эврисфей стар, но и Капрей моложе немногим. Жаждет власти. Видать, прежде надеялся, что сын Сфенела вот уже скоро врежет дуба, а тот всё никак не сдохнет. Как бы тут самому его не опередить, власти так и не понюхав.

А троянцы нужны по двум причинам. Во-первых, даже умертви Капрей ванакта, а на троне ему не усидеть. Вся сила в руках у лавагета. У братца. Значит нужно тому что-то противопоставить. Троянцы отлично подходят. Ванакта они, конечно, ненавидят. А при удачном исходе останутся в Микенах чужими, просто наёмниками, которым не на кого опереться. Такими удобно вертеть. Их проще потом выгнать, когда страсти поулягутся и задница к трону привыкнет.

Там ведь ещё есть кое-кто. Дети этого ненавистного Эварисавейе родича, что недавно помер, породив множество небылиц, от которых даже здесь, на Лацпе, не увернулись. И эти дети тоже на трон могут претендовать. Как говорят. Вернее — шепчутся по углам. Вслух говорить боятся.

Арат криво усмехнулся.

— Нет, в это змеиное гнездо лезть — безумие. Пусть без нас друг друга режут.

— А может немного подстегнуть справедливость, асими? — спросила Лаодамия.

— Хочешь что-то предложить? — заломил бровь приам.

— Асими, господин мой, ты мне рассказывал про удивительный каменный лес, а я тебе тоже чудную историю припасла.

— Ну, поведай, солнце моё.

— Не приходилось тебе слышать, асими, дивной повести о женщине, что родила ребёнка, умудрившись не отрастить пузо?

— Не приходилось. Да и тебя, верно, обманули досужие люди, дорогая. Не бывает такого.

— Бывает, господин мой, — широко улыбнулась Лаодамия, — ещё как бывает!

Навплия

— Эй, загорелый! — поманил купца из Чёрной Земли зазывала, — глянь-ка, таких ароматов ты отродясь не вдыхал!

Он откупорил флакончик и провёл им под носом у купца. Тот пошевелил ноздрями. Одобрительно хрюкнул.

— Отож! — обрадовался зазывала, — пилосские! Наилучшие!

Купца потянул за локоть его соплеменник, одетый по-микенски.

— Пойдём-пойдём, Сетинахт, не слушай его. Он тебе дерьмо впарит.

— Но пахнет и верно неплохо, — удивился купец Сетинахт.

— Может и неплохо, но ты не видел лучшего. Уж поверь, я двадцать лет тут живу. Лучшие духи в землях акайвашта делает наша Миухетти.

— Та самая? — переспросил купец.

— Ага. Пошли, лавка вон за тем углом.

— Тьфу ты, хер копчёный, — с досадой брякнул купец из Пилоса, у которого сманили покупателя.

— Да у них его и нету, — сказал его сосед, — они ж бабы крашенные.

Пилосец сплюнул.

Неподалёку зычный голос зазывал:

— Горшки! Горшки с осьминогами!

— Скажи-ка, дядя, они у тебя варёные или маринованные?

— Кто?

— Ну, осьминоги.

— Дурень! Они нарисованные!

— А вы слыхали, люди, ванакт-то попёр Гераклидов! — делился новостями старый одноногий моряк.

На плече его сидела ласка и испуганно смотрела вниз. Там, возле деревяшки, заменявшей увечному ногу, увивалась собака. Очень лаской интересовалась.

— Да ты что?

— Точно говорю!

— Что же, велел убираться? — спросил плешивый толстяк, утирая блестящую от пота лысину.

— Хуже! Собирался всех перерезать! Да их Аргий, сын Ликимния предупредил, они и бежали! — важно заявил одноногий.

— Ох ведь, что делается... Они же родня ему, — пожалела гонимых привлечённая в толпу любопытством сердобольная иеродула.

Вся одежда девицы состояла из длинной юбки, когда-то дорогой, красно-синей, а ныне совсем выцветшей. Возле иеродулы вился какой-то прыщавый юнец, на вид из Страны Пурпура. Судя по всему, служка какого-то купца. Он совал ей в руку дешёвое ожерелье из ракушек, а та не обращала внимания. Послушать новости жрице было интереснее.

— Да ванакту и ближней родни не жаль. Дочку родную заточил.

— Ты чего несёшь?

— И верно, брехня это — дочка на богомолье была, Геру молила о наследнике, — заявила девица.

— И как?

— Не слышал разве? Сына родила недавно! Радоваться велели!

— Возьми, Латоя, не гневи богиню, — бубнил юноша-финикиец, пожиравший глазами пышную грудь иеродулы.

— Ах, отстань Абибал, — отмахнулась от него, как от назойливой мухи девица, — ты задолбал! Сам богиню гневишь такими подачками! Сказала же — меньше, чем за сикль не дам!

— Да где я столько возьму? — заныл финикиец.

— У господина своего поклянчи.

— Не могу. Тот сын шакала из Таруисы моего господина почти по миру пустил!

Собака залаяла на ласку, та забегала взад-вперёд по плечам моряка, но одноногий невозмутимо продолжал вещать о том, как Гераклиды бежали из Тиринфа.

— А как старуху-то вывели? На закорках что ли? Бабка-то, говорят, и не ходит уж.

Одноногий ответил, но его даже ближние не услышали. Собака совсем разошлась.

— Заткните тварь уже кто-нибудь! Не слышно ничего!

Собаку ударили палкой, она заскулила.

— Латоя, да я по-быстрому. Ну пошли!

— Отвали! Богиня по-быстрому не терпит! Разгневается и приап у тебя отсохнет!

— Так что там с Гераклидами?

— Сказали же — в Трахин бежали.

— Тю! Брехня! Нахера в такую даль бежать?

— А вот так пересрались!

— Это Гераклиды? Да за их отца Зевс ванакту башку открутит!

— Язык-то прикуси, болван, тут у Вепря повсюду глаза и уши.

— Не открутит. Он может там, в Куретии, могуч, а здесь ему наши боги бородищу оторвут.

— Оторвут, щас! Или забыл, как Беллерофонт довыделывался? Молнией жопу поджарили!

— Ты сам-то это видел?

— Архилох видел, а он врать не станет!

— Я слышал, это Автолик Беллерофонта сжёг за то, что тот дочь его изнасиловал, — сказал плешивый.

— Кстати, Автолик за Гераклидов впрягся, — заявил одноногий, — войско собирает.

— В Трахине?

— Да не, в Афинах.

— Автолик и в Афинах? Да ну, брехня! Мне отец рассказывал, жёнушка-то Автолика Тесея со свету сжила!

— И что?

— Как что? Кто ж Волка теперь в Афины пустит?

— Так там Менестей теперь, ему не насрать ли на тёрки Волка с Тесеем?

— Какой Менестей, деревня? Он десять лет, как помер! Там Демофонт давно царствует, Тесеев сын.

— А вот скажите, уважаемые, — подал голос чужеземец в дорожном плаще, как и многие привлечённый бурным обсуждением последних новостей, — я не ослышался? Автолик, сын Дедалиона сейчас в Афинах?

Несколько человек смерили чужеземца взглядами. Говорил он довольно сносно, но обликом настолько выделялся, что ни в одной толпе не затеряться. Лицо бритое, длинные прямые волосы зачёсаны назад.

Хетт.

Обратив на него внимание, один из зазывал бодро заголосил:

— А вот кому мёд? Трезенский мёд! Подходи, кетейский народ!

— А ты с какой целью интересуешься, почтеннейший? — спросил хетта широкоплечий муж, прикрывавший голову от злого полуденного взгляда Хавелиоса расшитым платком, наброшенным так, что и лица почти не видать.

В его речи можно было уловить лувийский выговор и потому хетт прямо спросил на языке несили:

— Ты понимаешь на нашем, усамувами?

Его собеседник кивнул.

Хетт просиял.

— Я, видишь ли, усамувами, должен разыскать одного человека, что сейчас скорее всего находится подле сего достойного мужа. Мне говорили, что ехать следует на какой-то Пар-Насси. Понятия не имею, как туда добираться. А теперь я и вовсе весь в смятении, куда ехать.

— Ты первый раз в Пелопоннесе?

— Вообще-то второй, но в предыдущий никуда дальше Микен не добирался.

— Ты сошёл с того корабля? — указал в сторону пирсов лувиец.

— Да, — кивнул хетт.

— И верно, не знаешь, кто оказывает гостеприимство гостям из Хатти?

— Признаться, да. В прошлое моё путешествие сюда, столом и кровом занимался мой господин, который тут всё знает.

— Что ж, пойдём, я провожу тебя. Здесь недалеко. Ты не стеснëн в средствах?

— Надеюсь, серебра хватит, — сказал хетт, огляделся по сторонам и погладил широкий пояс, в который у него были зашиты серебряные кольца.

На лице его отразилось сомнение. А вдруг этот случайный собеседник — разбойник?

Лувиец это заметил, усмехнулся:

— Не бойся, я не грабитель. В этом доме принимают гостей из Хатти. Там тебе помогут нанять лошадей и повозку.

— Сами боги послали тебя мне навстречу, усамувами! — обрадовался хетт.

По дороге они назвались друг другу, перекинулись ещë парой слов и вскоре постучались в дверь некоего не слишком приметного дома, стены которого были сплошь затянуты плющом. Им открыл раб-привратник. Посмотрел на лувийца и безмолвно посторонился, пропуская гостей внутрь.

— Тебя здесь знают? — шепнул хетт.

Лувиец не успел ответить. Появился хозяин. Увидел гостей и раскинул объятья:

— Варта...

Он не договорил. Лувиец приложил палец к губам. Платок его сполз на плечи. То был Вартаспа.

Хозяин торопливо кивнул. Он тоже брил бороду, как и посол, правда не так чисто. Горло волосатое, а щёки выскоблены. Волосы длинные, но не завитые, как предпочитали ахейцы. В общем тоже похож на хетта. Но одет, как ахеец. На вид лет пятьдесят, но ещё не седой.

Лувиец представил второго гостя:

— Это Нарамцу из Хаттусы. Везёт письмо послу Хасти-Анакти. Слыхал про такого?

— Слыхал.

— Где он, знаешь? В Микенах?

Хозяин замахал руками:

— Ты что? Скоро уж год, как уехал! Загостился посол в наших краях, — он понизил голос и негромко добавил, — у Волка посла видели.

— А сам Волк где сейчас?

— Говорят, в Афинах.

— Ясно.

Лувиец потянул хозяина за короткий рукав китуны в сторонку и шёпотом произнёс:

— Уважить надо гостя.

— В смысле? — хозяин провёл ладонью по горлу.

— Ты что, сдурел? Доставить в целости. Он просто письмо от родных везёт.

— А-а... Я уж испугался, — с облегчением выдохнул хозяин, — ты так шёпотом сказал, будто...

— Да когда тебя, Ипполит, о таком просили?

— Кто вас знает? Я и про Хастияра прежде никогда бы не подумал, что он тут начнёт творить.

Лувиец усмехнулся.

— Да ты не дёргайся. Твоё дело землякам гостеприимство оказывать. А насчёт творить... Иди, окружи заботой почтенного Нарамцу. Потом поговорим.

Позже, когда они остались наедине, хозяин гостеприимного дома сказал:

— Я, Вартаспа, чувствую себя жёлудем.

Лувиец понимающе кивнул:

— Свинья поблизости хрюкает?

— Хрюкает.

— Может, это ненадолго.

Ипполит внимательно посмотрел на лувийца.

— Весь дворец под людьми Хряка? — спросил Вартаспа.

Ипполит кивнул.

— А что Аттарисий?

— Говорят, почти не появляется в Микенах. То в Мидее, то в Тиринфе, то в Аргосе. Весь в делах, весь в разъездах. Слышал про Гераклидов?

— Да.

— Все уверены, что ванакт их в покое не оставит. Будет война, если встрянет Автолик. А не встрянет, им придётся бежать дальше.

— Думаешь, у Демофонта кишка тонка против ванакта? Не впряжётся?

— Понятия не имею.

Они некоторое время молчали. Потом Вартаспа сказал:

— Интересно, как поступил бы на его месте отец?

— Чей? — безо всякого выражения, будто рассеянно спросил Ипполит.

Вартаспа не ответил. Покусал губу и спросил:

— Они выступили с притязаниями?

— Гераклиды? Они старались сидеть тихо, будто мыши. Совсем, как...

Он не договорил. Вартаспа терпеливо ждал продолжения.

— Первые месяцы ванакт было успокоился, — сказал Ипполит, — да и, верно, думал он о другом. Ты же слышал? Адмета родила. Мальчик. Наследник. Ванакт перед всем народом речь сказал, весь сиял. Жертвы принёс — давно таких никто не видел.

— Я слышал.

— Вот. А недавно он чего-то снова возбудился.

— Это хряк баламутит?

— Понятия не имею. Я, Вартаспа, двери во дворце с ноги не открываю.

— Тогда откуда знаешь, что возбудился?

— Абант недавно откуда-то приехал. Какой-то бледный, напряжённый. В порту на стражу орал за какую-то мелочь. В потом один из царских стражей, что ходит к одной весёлой вдове, что живёт тут неподалёку, проговорился, будто лавагет проводит смотр войска. Не ради дружеской пирушки ведь.

— И это означает, что ванакт возбудился? — скептически хмыкнул Вартаспа.

— Понимай, как хочешь.

Снова помолчали.

— Мне надо попасть к ванакту, — скаал Вартаспа, — но не как посланнику моего царя. Если откроюсь, то, боюсь, даже под Львиными вратами не проеду.

— Что же, думаешь, Хряк решится причинить вред послу приама?

— Конечно нет, он же ищет дружбы приама. Только думаю, он со всей заботой и вниманием постарается оградить меня от встречи с ванактом. Как я понял из намëков Аваяны — они все переговоры с Аратом собрались замкнуть на себя. Не подпускать нас к ванакту. А мне надо.

— Это сложно, — сказал хозяин, — кругом люди Вепря.

— Это нужно.

— Кому? Твоему царю?

— Это нужно, Ипполит, — с нажимом повторил Вартаспа.

Хозяин некоторое время раздумывал. Потом сказал:

— При дворе сейчас очень почитают сына Ассулапийи. Я знаю, где он поселился. Можно попробовать через него.