Далёкая гроза

Глава 1. Сумерки

Двадцатый год лабарны Солнца Хаттусили. Хаттуса

По закатному небосводу медленно текла огненная река, будто боги щедро рассыпали раскалённые угли, но те отчего-то не падали вниз, а горели в небесах застывшим багряным пламенем. Напоминание о мощи истинных владык мира, пределы коей непостижимы смертными? Но способны ли те оценить её по достоинству, испугаться, отринуть грехи, что не оставляют род человеческий?

Навряд ли. Иные смертные ныне возомнили себя равными богам. Да, как прежде курятся благовония в храмах и не пустеют алтари, как прежде полны они приношений, но уверенность в собственных силах растёт день ото дня. Как и подозрения, что лишь собственная воля и разум смертных способны привести их к процветанию, поставить вровень с теми, кто выше самых высоких гор.

Когда-то огненная река, подобная той, что медленно стынет над головой, сдаваясь наступающей тьме, текла и на земле, превращая в пепел цветущие города. Но то было слишком давно и далеко от сердца царства Хатти.

Там, на закатном море и по сей день рассказывают сказки о Потопе и иных бедствиях тёмных веков, когда мир был юн и боги сражались в нём за власть. Гнев их и сейчас способен пролить немало слёз. Земля нет-нет, да трясётся, ломая построенное руками смертных. Но они упрямы и разрушенное возводят заново. А слёзы... В состязаниях царей их всегда лилось куда больше.

Ныне же наступил век торжества разума, когда цари становятся братьями не только на словах, что шлют друг другу, но и в делах. А потому ни к чему трепетать при виде огненной реки в небесах. Это не зарево грядущего пожара, что испепелит мир, а всего лишь закат. Миру надлежит отдохнуть, как установлено от начала времён. Летняя ночь коротка, только смежишь веки, как пора вновь возвращаться к делам.

Солнце медленно спускалось к западным горам и выкатилось из-под облаков, раскрасив их шафраном, киноварью и пурпуром. Длинные тени потянулись от городских стен, храмов и домов знати. Даже львы, что охраняли ворота дворца, погрузились в лиловые сумерки. Только царский дворец сверкал багряным золотом, возвышаясь над всеми иными строениями Хаттусы.

В этот час жизнь столицы уже замирала, улицы пустели. Но сегодня был особенный день. До самого вечера улицы Хаттусы были заполнены народом, люди теснились, старались подойти поближе к дворцу и главным храмам столицы. Ждали.

Ещё с утра царёвы «люди жезла» возвестили, что лабарна, Солнце, возвращается в своё хранимое богами царство и вовсе не из военного похода. Такое-то событие было бы, конечно, примечательным и волнующим, но не слишком удивительным, ибо бывало не раз на людской памяти. А вот сегодня случилось нечто поистине небывалое.

Великие царь и царица возвращались из поездки в гости.

Ну и что тут такого? Великий царь со всем двором треть каждого года отсутствует в Хаттусе. Объезжает державу по праздникам, ибо надо поклониться тысяче богов, а они спускаются в свои храмы во многих городах. Праздников у хатти много. Один только объезд на антахшум весной занимает тридцать восемь дней. Нунтариясха осенью вдвое меньше, но есть и другие.

Да и просто почему бы царю не поехать в гости? Много у него подданных в разных местах, коих зовёт он друзьями. Даже в горах диких касков такие есть, как ни странно, это звучит. А в Киццувадне, у берегов тёплого моря и вовсе родня.

Так и что тут удивительного?

А то, что не бывало ещё такого, чтобы лабарна, Солнце, самолично ездил за тридевять земель в Страну Реки в гости к брату своему, лугалю Риамассе Майамане.

Впрочем, справедливости ради нужно заметить, что поехали они в такую даль не просто так, а сопровождая свадебный поезд.

Лабарна Солнце выдал свою старшую дочь, царевну Нинатту, замуж за фараона. Так что с этих пор великие цари называли друг друга братьями не только потому, что пристало так в переписке равных по могуществу владык, но и оттого, что стали роднёй.

Вот удивительные времена настали, в прежние годы о таком и не слыхал никто. Ещё при деде нынешнего царя начались войны Хатти с великим южным соперником. Чаша весов клонилась то в одну, то в другую сторону, победу одерживали то войско Хатти, то войско Мицри. Казалось, нет на земле более непримиримых врагов. И как в небесах сияет лишь одно солнце, хотя и зовут его смертные разными именами, так и среди великих царей должен был остаться только один.

Но случилось небывалое. Лабарна Хаттусили и фараон Рамсес вложили мечи в ножны на вечные времена. С тех пор великие цари вели себя так, словно были сыновьями одной матери. Будто не воевали они в молодые годы друг против друга, не сходились на поле боя многотысячные рати обоих царств.

Теперь вечный мир решили скрепить браком.

Рамсес по обычаю царей Реки не ограничивался одной женой, о размерах его женского дома каких только баек не гуляло, но главными считались две супруги — Нефертари Меренмут и Исетнофрет. Увы, боги не одарили их здоровьем и долгими днями, и к тридцать четвёртому году Величайшего обе они уже отправились в Землю Возлюбленных. Потому задумал он взять новую главную жену и ею стала хеттская царевна.

Мать с отцом на свадьбу съездили и гостили у царственного зятя несколько месяцев. И ни разу у Хаттусили сердце не дрогнуло, что оставил он страну на такой долгий срок. Всё потому, что государство процветало. Ну, почти. Не всегда боги радовали хорошим урожаем, но в пределах государства хотя бы царили мир и благополучие. И на границах по большей части, кроме нескольких удалённых мест всё спокойно, а Престол Льва стоял крепко и власть сосредоточена в верных и надёжных руках наследника и Первого Стража.

В Стране Кедра, десятилетиями бывшей полем боя, торговля и вовсе расцвела с пышностью невиданной. Почему бы в таком случае не принять приглашение Рамсеса, который давно уже зазывал в гости царственного брата с супругой?

Вот и приняли.

Свадьба, затмившая собой любое празднество, когда-либо случавшееся в подлунном мире, состоялась зимой. Лучшее время для путешествий по нестерпимо жарким югам. Пути же, что простолюдинов, что царей одинаково небыстры, и царский поезд возвратился домой к середине лета.

Впереди от самой Киццувадны катились колесницы с гонцами, возвещавшими о прибытии царя с царицей, вот в Хаттусе и ждали с самого утра, аж давка образовалась. Хорошо хоть до смерти никого не затоптали, в том честь и хвала умелым действиям Первого Стража.

Поезд растянулся в длинную пёструю змею. Возглавляли его несколько колесниц мешеди в начищенных до зеркального блеска конических шлемах с гребнями из конского волоса.

Следом двигалась большая пешая колонна слуг, что несли подарки, коими щедро осыпал своих царственных гостей и родичей Рамсес.

Подарки не прятали в сундуках, а от самого города Куссара раздали носильщикам, дабы все люди увидели, как уважает и ценит царь мицрим брата своего, как крепка дружба царств.

К вечеру набежали облака, но голова змеи появилась в столице в полдень, когда Богиня Солнца безраздельно властвовала в небе и позволила народу вдоволь подивиться сверкающим драгоценным каменьям и золоту удивительных украшений, разложенных на подносах, открытых всем на обозрение.

Многие диковины изображали богов Страны Реки. На телегах везли даже статуи.

Шли люди аланцу. Одни били в барабаны, другие дудели в трубы, а третьи хором распевали гимны богам.

Несли расшитые одежды, раскрытые ларцы из резного лакированного кедра.

— А это вон что за белый ларец?

— Кость это зверя абу. Неужто не видел ни разу? За квартал от Львиных врат один хуррит ножами торгует, у некоторых рукоятки из кости этого зверя. А ещё я как-то видел бляшки из Яхмада с ликами богов резными.

— Но тут-то ларец целый, да какой большой. Неужто зверь сей столь огромен?

— Дурень, не из одной же кости ларец вырезан, а из многих искусно составлен.

— Но зверь абу и правда огромен, — вмешался новый голос, — больше лошади в три раза.

— Не в три, а в пять.

— Не бывает таких зверей!

— А я говорю бывает. Вон, царь, верно, видел. Его спроси — подтвердит.

— Ха, сказанул. Где мы и где царь? Спроси, ага.

— И, кстати, не кость это, а зуб зверя абу. Из пасти на локоть торчит.

— Не на локоть, а на два.

— Врёте вы всё. Не бывает ни зубов таких, ни зверей. Как они жуют-то такими зубами?

— Ха, городской! Ты что, кабана ни разу не видел? Клыки у него знаешь, как торчат? Вот и у зверя абу так же.

— Отвали, деревня! Будешь мне тут про заморских зверей вещать. Про свинью свою расскажи.

— А там вон что несут? Не видать.

— Говорят, благовония, мирру и ладан.

— Благовония? Что-то не чую.

— Так не мудрено, от тебя свиньёй несёт, не перешибить.

— Да просто мешеди проехали, лошади яблок навалили, ступить некуда!

— Как царь-то с царицей теперь проедут?

Царь с царицей задержались у святого места за городом, благодарили богов за благополучное возвращение. В Хаттусу въехали, когда солнце давным давно миновало зенит и первым делом проследовали не во дворец, а в храм Шаушки, где и ей поклонились.

Наконец службы в храмах были окончены, знатные люди, жрецы и военачальники поприветствовали царя и царицу, подарки из далёких стран были розданы.

Народ постепенно расходился с площадей. Горожане вдоволь нагляделись на диковинные подарки фараона. Особо зоркие разглядели даже дивное ожерелье иноземной работы на шее у царицы Пудухепы. Оно сияло золотом и самоцветами, переливалось радугой в лучах заходящего солнца.

Царь с царицей почти всю дорогу путешествовали в крытом возке на четыре колëсах, но при въезде в Хаттусу встали на колесницу. Она подкатила к подножию лестницы у врат Цитадели, за которой возвышалась халентува, царский дворец.

На верхней ступени лестницы царя ожидали Хастияр и ещё несколько человек. Среди них двое молодых мужчин, старше двадцати лет, и четверо подростков, из которых две совсем юных девушки, почти девочки — царские дети.

Позади колесницы невозмутимые мешеди сдерживали напиравшую толпу любопытных.

Великая таваннанна Пудухепа первая сошла на землю и протянула руку царю. Хастияр сжал зубы. Он знал, почему происходит так, а не наоборот, как должно.

Хаттусили шагнул с колесницы, держась за бортик и руку жены. Посмотрел на толпу подданных, на Пудухепу. Взглянул на небо.

— Какой необычный закат. Что он предвещает?

Взгляд царя скользил по лицам подданных. Хастияр, поймав его, чуть мотнул головой куда-то в сторону. Хаттусили скосил туда глаза. Там, за спинами стражей и встречающих ожидали восемь человек с роскошным креслом на открытых носилках.

Хаттусили помрачнел, посмотрел на лестницу. Потом медленно повернулся к народу, улыбнулся и приветственно поднял руку. Толпа возбуждённо зашумела.

— Да что же вы никак не разойдётесь... — прошептал Хаттусили.

Он снова повернулся к встречающим, опять посмотрел на лестницу, потом на Пудухепу.

— Не надо, — попросила она негромко, — сделай так, как он предлагает. Так лучше для всех. Никто ничего не поймёт.

— Нет, — отрезал царь.

Она взяла с колесницы калмус, посох с вычурным завитком на конце, протянула мужу, но тот отверг его и решительно шагнул к лестнице.

Хастияр было дёрнулся вперёд, но будто споткнулся. Замер.

Хаттусили подошёл к первой ступени, задержался на мгновение и поставил на неё ногу. Лицо его исказила гримаса боли. И такая же отразилась на лице Пудухепы. Таваннанна не сдвинулась с места.

Хаттусили поднимался очень медленно. Держал спину прямо, гордо вскинул голову. Бледный Хастияр видел в уголках глаз царя слёзы.

Таваннанна, чуть помедлив, последовала за царственным супругом.

На верхней ступени перед царём преклонил колено довольно скромно одетый молодой человек, лет двадцати пяти или около того. В облике его угадывались черты Хаттусили. Ветер, редко стихавший в Хаттусе и всегда особенно сильный здесь в высшей точке великого города, трепал длинные волосы склонившегося юноши. Царь положил руку на его голову.

— Поднимись.

Тот повиновался и встал. Хаттусили оглядел встречающих и остановил взгляд на ещё одном юноше, помоложе первого, и куда больше похожего на царя лицом. Тот смущённо потупил было взор, но потом взглянул исподлобья.

От Хаттусили этот взгляд не укрылся. Он сжал зубы.

Этот второй юноша был прямо-таки увешан золотом. И цепь на груди тяжёлая, и браслеты, и перстни. И рубаха золотом расшита, а плащ на плечах пурпурный самого лучшего цвета из самой дорогой красильни в Цоре.

Из всех встречающих вельмож именно этот младший юноша выглядел наиболее помпезно. По-царски. Однако венец тукханти, наследника, лежал на другом челе. На голове склонившегося.

Царь пригладил бороду. Так и не расставался с ней, поскольку «Хартагга засмеёт, у касков голое лицо мужа стыднее голой задницы».

— Хвала богам, вот ты и дома, — негромко проговорил Хастияр.

Он снял высокую шапку, обнажив длинные седые волосы. Вот он уже много лет походил на образцового хетта.

Хаттусили коротко кивнул и прошёл внутрь Цитадели.

Хастияр шагнул к горожанам и громко сказал:

— Ну вот, слава всем богам, Солнце наше дома! Расходитесь, добрые люди! Восславьте богов!

Народ потянулся по домам, обсуждая небывалое зрелище. Знатные и родовитые люди тоже разъезжались из дворца, получив свою долю даров и царских милостей.

Когда последние гости покинули халентуву, в царском архиве собрались лабарна и таваннанна, а также те, кто правил Хатти в их отсутствие. Хастияр, Первый Страж, и Курунта, тукханти, наследник престола, приходившийся царю племянником, младшим сыном покойного старшего брата. Им следовало передать дела, и предоставить подробный отчёт, о том, что случилось в Хатти за время отсутствия царской четы.

Хаттусили сидел в кресле, сунув голые ноги в большой чан из обожженной глины. Над мутной водой поднимался пар.

— Может, стоило в твоих покоях собраться? — спросил Хастияр.

— И тут неплохо, — ответил Хаттусили, — какая разница, куда тащить корыто? Я же знаю тебя, чего-нибудь забудешь и придëтся гонять твоих бедняг за табличками.

— Когда я что-то забыл?

— Ну не забудешь, а мыслью растечëшься. Как тогда, когда обсуждали Лукку, а тебе приспичило привязать туда аххиявские дела.

— И сегодня о западных делах пройдëт речь, — сказал Хастияр.

— Вот видишь.

— Но не надо никого никуда гонять, я всë прекрасно помню.

— Свежо предание, дедуля, — усмехнулся царь.

— Сам такой, — спокойно ответил Первый Страж, не смутившись, что говорит эти речи одному из самых могучих владык подлунного мира.

— Я ещë нет.

— Вот и я тоже.

— Они ещë не сделали тебя дедом? — удивился Хаттусили, — я был уверен, что приеду, а ты тут с пелëнками уделанными.

— Дерьма и без того хватает, — ответил Хастияр, — а мои не торопятся.

— Может лекарю показать? Ассулапийя со мной вернулся.

— Я его видел уже. Не надо лекаря, все здоровы, сами разберутся. Ты-то как?

— Как... — пробормотал царь.

Он вытащил из чана правую ногу. В горячей воде она покраснела. В свете масляных ламп, освещавших комнату, Хастияр видел на ступне Хаттусили неприятного вида нарост, торчавший в сторону от мизинца.

— Вот как, каком кверху.

— Вроде такой же.

— Больше стал, — негромко проговорила Пудухепа.

— Да, на моё копыто теперь обувь шить умучаешься.

— Ассулапийя что говорит? — спросил Хастияр.

— Вот этой жгучей жижей лечит, — сказал царь, — хорошо хоть пить не заставляет. Вонища от неë...

— Ассулапийя говорит, что он не бог, — ещë тише сказала Пудухепа.

— Он всегда был честен... — пробормотал Хастияр, — как и тогда, с Муваталли.

— Колени тоже стали хуже, — сказал царь, — ты всë сегодня видел сам.

Хастияр медленно кивнул.

Он повернулся к наследнику и жестом велел приступать к докладу. Курунта разложил на столе деревянные таблички с отчётами наместников и военачальников со всех краёв великого царства. Но начать не успел.

Хаттусили дëрнул завязки на вороте расшитой рубахи.

— Душно у вас как-то, — сказал великий царь, — вы бы хоть ставни открыли, всё равно нас здесь подслушать некому.

Курунта тут же подскочил, будто был простым служкой, а не тукханти-престолонаследником. Метнулся к окну, коих во дворце было не так уж много и открыл настежь ставни. С внутреннего двора халентувы потянуло свежестью, но Хаттусили всё равно остался недоволен:

— И дома жарко, что за беда, везде мне стало душно, дышать нечем. Думал, хоть в Хаттусе отдохну от жары. Нет, что тут сделаешь?

Он щëлкнул пальцами и подозвал одного из царских писцов, помощников Хастияра.

— Парень, сбегай, найди кравчего. Пусть сюда принесут этого золотого пойла из Аххиявы. С того острова... запамятовал. Ну, которое там самое лучшее. Он знает.

— Не надо, — попросила Пудухепа.

— Надо, — отрезал царь, — беги-беги, парень.

Пудухепа поджала губы и отвернулась.

— Как вы съездили? — спросил Хастияр, — понравилось у фараона гостить?

— Хорошо съездили, понравилось! — каким-то наигранно-весëлым тоном сказал Хаттусили, — да только больно далёкой вышла дорога, да и жарко там в Мицри. Меня больше всего жара донимала. Когда уезжать собрались, у нас в это время сады расцветали, а там солнце так жарило — не продохнуть. Чем дальше, тем больше. Будто я в котёл с кипящим маслом прыгнул.

Пока царь делился впечатлениями, Хастияр внимательно разглядывал друга. За короткое время царь изменился, стал явно старше, будто провёл он в пути несколько лет, так быстро постарел. Хаттусили задыхался, когда говорил, даже ртом воздух хватал. Казалось, каждое движение давалось ему с болью.

— Знал бы, не поехал бы ни за что, — продолжил царь, — да любопытство заело, и брат мой царственный уж больно уговаривал. Всё писал, что счастлив будет нас увидеть и показать чудеса своего царства.

— Мне-то зачем это рассказываешь? Я же эти письма тебе и читал.

— Верно, да, — согласился Хаттусили.

Ему и письмо теперь различать стало тяжело. Когда-то чёткие знаки аккадской клинописи стали размытыми и нечитаемыми. Ну хотя бы вдаль хорошо видел, лучше многих молодых.

Хастияра пока чаша сия миновала, но он говорил, что в тот день, когда не сможет читать, просто ляжет и сдохнет.

— Кстати, Риа... мсес подарил мне такое стёклышко, через которое я смог письмо читать. Сколько всякого дивного у мицрим! Он говорил, что такое стёклышко было у его деда, а потом пришлось сотню мастеров собрать, чтоб, значит, повторили. Только один смог. Где-то оно среди подарков.

— Потом покажешь.

— Покажу. Не поехать, так обидели бы дорогого брата. Он и так обиделся, что мы тянули долго.

— Не обиделся он, — сказала Пудухепа.

Перепиской с фараоном по поводу замужества дочери занималась она лично и когда переговоры завершились успешно, Рамсес прислал письмо, полное любезностей и восторгов, а спустя время второе, где негодовал, что его невеста всё ещё не выехала к нему. Пудухепа тогда отговорилась, что сгорел царский амбар и нет в Хатти даже ячменя на приданое. Хастияр письмо это читал перед отправкой, смеялся, великая царица любила пошутить, за словом далеко не тянулась. Но, по правде сказать, было совсем не смешно, прошлый год выдался засушливым, неурожайным, а в конце лета в лесах свирепствовали пожары.

— ...мы столько сил на этот союз положили, — продолжал вещать Хаттусили, — что стыдно было бы из-за пустяков всё поломать.

— Это не пустяки, — сказал Хастияр.

Хаттусили отмахнулся.

— Ничего, перетерпел. Сначала холод, потом жару, а после супруги моей жалобы, всю обратную дорогу меня донимала.

Хастияр приподнял бровь. Капризы были не в характере Пудухепы. Первый Страж не мог представить, что она изводит мужа придирками. Он вопросительно посмотрел на царицу, но она только губы поджала, явно не желая делиться семейными секретами даже с ним. Хотя причина прояснилась тут же.

Явился кравчий самолично со слугами. Они принесли несколько кувшинов, чаши и подносы с закусками. У Хаттусили заблестели глаза.

— О! Вот оно самое!

Он вопросительно взглянул на кравчего.

— Оно ведь?

Тот поклонился.

— Да, великий царь, твоё любимое, с живицей.

Хаттусили потёр ладони в предвкушении.

— Наливай.

Хастияр снова взглянул на таваннанну. Иной бы может и не увязал одно с другим, но проницательный Первый Страж лучше многих умел взглядом и мыслью нырять в суть вещей.

Пудухепа отвернулась.

Забулькало в чашу золотистое вино с одного из островов Аххиявы.

Хастияр хотел было перевести разговор на более приятную тему для всех, но наследник его опередил. Курунта уже и думать забыл, что обязан докладывать о делах царства. Ему не терпелось послушать о далёком путешествии, о великом и древнем царстве, о чудесах и сокровищах.

— Ну, а как там было? Как фараон вас принимал?

— Принимали нас хорошо! Вот не совру, отлично всё прошло! Погостили замечательно! Если бы способ был за один день добраться до Мицри, да за один день назад, то ничего лучше не стоило бы и желаешь!

Хаттусили начал увлечённо рассказывать о путешествии. Слушатели внимали его речам рассеянно. Каждый думал о чём-то своём. Пудухепа мыслями унеслась в недавнее прошлое, переживая самые удивительные моменты путешествия. Хастияр вспоминал свой приезд к фараону с великим посольством Хатти, когда его стараниями был заключён вечный мир. Только царевич слушал внимательно, не упускал ни слова из рассказа дяди.

— Ну, веселье каждый день. То пиры, то охота, а на лодках сколько мы катались! И куда ни приедем, там праздник! Танцовщицы, музыкантши! Все красотки!

Хаттусили не забывал отпивать из чаши и становился всё веселее. Порывался встать и что-то показывать. Жена мягко обратно усадила, а царь, нисколько не стесняясь её присутствия заявил:

— Девки в Мицри хороши! И одежды почти и не надевают никакой! Да, вот так!

Хаттусили довольно ухмыльнулся и сказал Хастияру:

— Ты там побывал, а теперь вот и я съездил. Только жаль, что не очутились мы в Стране Реки, когда нам с тобой было лет по семнадцать. Вот тогда бы погуляли!

— Ври больше, будто я не знаю, каким ты был в семнадцать лет, — усмехнулась Пудухепа, — если бы Хастияр тебя не подбивал на всякие непотребства...

— Вот и я говорю, вдвоём надо было ехать, да много, много лет назад, — перебил жену царь, — а сейчас уже не то. Кровь не бурлит. Застоялась. Мне Ассулапийя её уже пускал. Впрочем, можно твою свиту из жриц, что помоложе, в такие же наряды одеть, что в Стране Реки носят!

— Простудятся они, на наших сквозняках, — ответила царица.

Из раскрытого окна тянуло прохладой. От сквозняков колыхалось пламя светильников. Язычки его то разгорались ярко, то слабели. Масло для светильников было смешано с благовониями, отчего комната наполнилась ароматами дальних стран.

Один светильник был привезен Хастияром из путешествия в Страну Реки. Он был сделан весьма искусно. Два сосуда из полупрозрачного алебастра вставлены один в другой. На внутреннем были вырезаны письмена, но их становилось видно, только когда зажигали масло. Алебастр нагревался, тогда делалась заметной надпись на внутреннем сосуде. Иероглифы складывались в пожелание здоровья владельцу светильника.

Казалось, что все четверо чудесным образом переместились из Хаттусы в далёкую страну и дивятся её чудесам. Словно смотрят на картину, на которой изображена Страна Реки, от тростников до южных порогов. Но, в отличии от нарисованного на стене изображения, картина дальней страны была почти настоящей. Можно было ощутить утончённые ароматы водяных лилий и запах раскалённых пустынь. Услышать плеск волн великой реки, стоило лишь на мгновение поддаться очарованию угасающего дня, и путь в сказочную страну открылся сам по себе.

Несколькими месяцами ранее, Пер-Рамсес

Выложенная красным золотом дорожка протянулась от западного берега до середины Итеру-аа, Великой Реки. Она начиналась возле двух величественных пилонов, меж которых горел багровый лик старика Атума.

Красная рябь разбегалась в стороны. Огненный след, отблеск Ладьи Миллионов Лет растворялся в пурпуре и окончательно угасал в чернильной тьме. Но ей не суждено было властвовать над Рекой Вечности безраздельно. То тут, то там, среди финиковых пальм трепетали огоньки людского жилья. Особенно много их было, конечно, возле тёмных громад пилонов, но даже далеко-далеко, за пределами города, в лачугах рыбаков горел свет, зримое свидетельство невероятного богатства Страны Реки.

Тростниковая ладья рассекала красную гладь. Днём она двигалась бы безмолвно, заглушённая множеством звуков, шумом ветра, криками птиц и перекличкой лодочников, снующих туда-сюда по обыденным своим делам. Сейчас же, в сумеречной тишине, плеск вёсел разносился далеко, на сотни шагов.

Великая царица Хатти завороженно следила за одинокой ладьёй. На ней был установлен красивый навес. Из-под него доносился негромкий и ленивый звон струн. Не рыбацкая ладья. Кто-то из высокородных катается. Ну и не удивительно, у самого-то дворца.

Пудухепа стояла на верхней ступени лестницы, спускавшейся к самой воде. Ей недавно рассказали, что во время разлива Великая Река покрывает лестницу почти полностью. Всё тут оказывается затоплено и завалено сначала чёрно-зелёным, а потом красным илом. Воду из реки в это время нельзя пить. Она похожа на кровь, но на самом деле куда неприятнее и опаснее. И именно эта вода приносит жизнь пустынным берегам.

В середине лета красные воды Итеру-аа неизменно и неприятно поражали воображение чужеземцев. Но Пудухепа, глядя на них сейчас, в последней трети зимы, совсем не пугалась, ведь ещё часа три назад они были голубыми и прозрачными.

Великая Река очищала сама себя.

— А куда девается ил? — спросила она, — ведь если вода поднимается так высоко, то тут всё должно быть покрыто этой грязью?

— Его убирают слуги, — ответил молодой голос, — здесь, на этом островке в его избытке нет нужды. А вот для земледельцев он, конечно, благо.

Собеседником Пудухепы был юноша, сидевший у воды, на нижней ступени лестницы из розового мрамора возле богато украшенной папирусной лодки.

— Но саду, верно, нужна плодородная почва?

— Конечно, — ответил юноша, — для деревьев оставляют столько, сколько нужно.

— Всё-таки удивительно... — проговорила Пудухепа негромко, — красная вода...

Она не знала, хотела бы увидеть это зрелище воочию. Летом, среди бела дня. Может и хорошо, что не увидела. Зимнего закатного багрянца довольно для мыслей о вечном. Тягостных мыслей.

— Мама?

Пудухепа обернулась.

Позади неё, в арке, образованной каким-то вечнозелёным кустарником, появились две женских фигуры.

Рядом с царевной Нинаттой шла Бент-Анат. «Великая супруга Величайшего» и она же его старшая дочь, была одета в платье из золотистых нитей. Если этот наряд, более похожий на рыболовную сеть, и не скрывавший вообще ничего, можно было назвать платьем. В узлах сети блестели крупные бирюзовые бусины.

Пудухепа знала, что титул сей Бент-Анат будет носить и впредь, ибо только главная жена фараона может исполнять обязанности великой жрицы и никакая иностранка, даже принявшая Миропорядок Маат и священное рен не может заменить в этом деле истинную чистокровную ремту.

Впрочем, Пудухепа знала и то, о чём шептались в Ханаане и Яхмаде — дом Рамсеса не чистокровные ремту. Не зря же Величайший зовёт себя «любимцем Анат», не зря же при дворе его столько возвышенных иностранцев. Неспроста это. Вот чего Пудухепе известно не было, так это того, что и южная аристократия, лучшие дома древнего Уасита считают также. Про себя, разумеется. Фараон в великой силе, только полнейший дурак будет поносить его вслух.

Говорят, что Рамсес спит со старшей дочерью. Эти слухи достоверно никто не мог подтвердить, но бывает ли дым без огня?

Бент-Анат невероятно красива. Она куда ярче Ниннаты. Та рядом с ней — серая мышь, в своём закрытом хеттском наряде. А эта выглядит даже более голой, чем если бы явилась вовсе без платья.

Великая жрица Исет. Великая супруга Величайшего. Она получила этот титул после смерти матери, Исетнофрет.

Что ж, она будет носить его перед богиней, но в остальном ей придётся отступить в тень этой серой мышки, милой и испуганной девочки. Царевны Хатти и великой царицы Чёрной Земли.

В тень Нинатты.

Хотя нет. Это имя придётся забыть. Нет больше Нинатты, теперь она Маатхорнефрура. Именно это священное рен в знаках сену будет нанесено на пилоны храмов и останется в вечности.

Хатти никак не устраивало, чтобы хеттская царевна стала бы ещё одной наложницей в женском доме фараона. Поначалу Престол Льва метил на то, чтобы выдать Нинатту за наследника. Тогда новый фараон был бы наполовину хеттом. Но у любвеобильного Рамсеса было слишком много сыновей от двух главных жён. Кому наследовать царство, не угадаешь.

Уже трое старших сыновей фараона умерли, наследником стал четвёртый, его любимый сын Хаэмуасет. Царевич был человеком великой мудрости и воистину необъятных знаний. Вот только он был уже женат на своей родной сестре Исетнофрет, носившей то же имя, что и мать. По местным обычаям потомство от женщины царской крови всегда имело преимущество перед детьми чужеземок.

Но Престол Льва не сдавался. Как только стало известно, что главная жена фараона, сердечная подруга Пудухепы Нефертари Меренмут скончалась, хеттский царский дом тут же стал договариваться о браке Рамсеса со старшей дочерью Хаттусили, Нинаттой. Она должна царицей стать, а не младшей женой, таково было непременное условие брака. Так царевна получила титул великой супруги царской, «Той, для кого восходит солнце».

Свадебный поезд в Ханаане, на границе двух великих держав, встречал «царский сын Куша». Сопровождение невесты было организовано небывало роскошное, а сама свадьба затмила вообще все торжества, когда-либо бывшие в Стране Реки.

Говорили, что даже грандиозное празднество хед-себ, тридцатилетие правления Величайшего по размаху осталось позади. И праздником обновления жизни, и свадьбой отца руководил наследник Хаэмуасет. Расстарался на славу.

Вот только невеста была совсем невесела. Хотя с детства ей внушали, что судьба её — стать женой кого-то из могущественных царей, но одно дело всю жизнь это слышать и совсем другое — осознать, что вот этот старик, коему шестой десяток к завершению близится, теперь — муж и господин.

Пока ехали по суше, Нинатта ещё как-то держалась, а когда пересели на ладью и та вошла в восточный рукав Реки, царевна уже тряслась, как осиновый лист.

— Я боюсь, мамочка...

А царица Пудухепа вместо того, чтобы утешить любимого ребёнка, сказала, как ножом по сердцу резанула:

— Закрой глаза и думай о Хатти.

Сама-то вышла замуж по любви.

Так вот бывает.

Прошло уже немало дней свадебных торжеств. Царевна немного успокоилась. Рамсес не был страшен, и даже по-своему красив. Высокий, худой, стройный и подтянутый, несмотря на возраст. Рыжеволосый, даже не седой. Величественный. И очень обходительный.

Кто-то из целой армии девушек, окруживших в женском доме царственную невесту, уже успел шепнуть ей, что очутиться у Величайшего на ложе — мечта каждой женщины в Стране Реки, ибо он, хвала Бастет и Хатхор, из тех мужей, что дают не меньше, чем берут. Во всех смыслах. Если, царственная невеста, конечно, понимает, о чём речь.

Невеста не очень понимала, хотя наслышана-то, конечно, была о всяком.

— Там храм, мама. Маленький. Внутри статуя богини. А я все слова позабыла.

— Научишься, — мягко сказала Бент-Анат.

Стервой вроде не выглядит. Вполне благожелательна. Пока. А как дальше будет? Станет ли ревновать к власти? Да и будет ли хоть толика власти? Уж верно хотя бы в малой степени такой, как таваннанна, дочери не бывать. Тут женщины свободы имеют несравнимо больше, чем в Ханаане, Бабили или Аххияве, но всё же с властью и могуществом Пудухепы ни одна женщина во всём мире не сравнится.

Вот сердце кровью обливается, обнять хочется крепко-крепко, прижать взрослого ребёнка к себе и никому не отдавать.

Но... закрой глаза и думай о Хатти.

За спинами девушек бесшумно появился Рамсес.

— Красиво тут, — сказала Пудухепа, — и спокойно. Хочется просто сидеть и смотреть на реку. Завораживает.

— Здесь малый храм Хатхор, — сказал Рамсес, — он выстроен специально для моего женского дома. Есть и домашний, но этому месту, вдали от дворцовой суеты богиня благоволит особо. Может даже более, чем своему великому храму в Иунет. Я люблю тут бывать. Когда устану от всех.

— Здесь водятся эти... зелёные зубастые существа?

Таваннанна не рискнула сказать «твари».

— Нет. Священных сынов Себека отлавливают и выпускают подальше от города.

— Сад очень красивый, — оценила Пудухепа, — у нас не бывает такого буйства зелени, даже в Киццувадне. Из городов, что я видела, сравнится разве что Тидаин.

Она зябко повела плечами, поправила расшитое покрывало.

— Ты замёрзла, сестра моя? — спросил Рамсес.

Пудухепа покачала головой.

— А я бы уже отправилась домой, — сказала Бент-Анат, — свежо стало.

«Ну ещё бы, походи-ка голой ночью», — усмехнулась таваннанна.

— Мернептах? — позвал Рамсес.

Юноша, сидевший возле лодки, поднялся по ступеням.

— Отвези мою великую супругу и свою сестру домой.

«Мою великую супругу и свою сестру». Как всё-таки двусмысленно звучит для тех, кто понимает.

Юноша, тринадцатый сын Величайшего, занимавший скромную должность царского писца, и, похоже, обречённый в таковой и оставаться без надежд на какие-то подвижки в длинной очереди братьев, послушно склонился.

— А ты, отец?

— Я ещё побуду с моей царственной сестрой. Вернешься, как отвезёшь девушек.

Мернептах кивнул. Учтиво подал руку Маатхорнефруре. Та ему смущённо улыбнулась. Парень был чрезвычайно хорош собой. Затем он куда менее церемонно помог спуститься в лодку старшей сестре. Отчалил.

Неподалёку плеснула большая рыба. По чёрной воде побежали круги. След ладьи Триединого уже погас. Теперь реку освещали только дворцовые огни. Террасы были прямо-таки усеяны факелами.

Рамсес встал рядом с таваннанной. Некоторое время оба молчали.

— Он всегда ложится столь рано? — спросил Величайший.

— Сейчас да, — ответила Пудухепа, поняв, о ком речь, — очень устаёт даже от самых обыденных дел, что мы и не замечаем. Вот и сегодня быстро утомился.

Рамсес покачал головой:

— Это плохое слово, сестра.

— Да, — ответила она, — я забыла.

Они говорили по-хурритски, на её родном языке. Рамсес знал его в совершенстве, как и многие диалекты хананеев. Он сносно мог объясниться с кушитами и даже со своими стражами шардана. Таваннанна была до глубины души поражена его образованностью.

— Тебя что-то тяготит, сестра?

Она ответила не сразу, но он терпеливо ждал.

— Он очень сдал за последние годы.

— И потому тебя беспокоит будущее? — спросил Рамсес.

— Ты мудр и проницателен, мой царственный брат, — кивнула Пудухепа, — да, меня беспокоит тот мир, что грядёт, когда мы последуем своей участи.

— Я думаю, он не будет хуже нынешнего, — сказал Рамсес, — боги не допустят, чтобы и братство детей наших детей было нарушено.

— Между Хатти и Страной Реки, — заметила Пудухепа, — а между нашими собственными детьми?

Рамсес ответил не сразу.

— Я понимаю, о чём ты говоришь. Слишком много сыновей?

— Достаточно и немногих, — вздохнула Пудухепа, — если они не дружны.

— Отец мой Амен не допустит усобиц, — уверенно заявил Рамсес, — а Хаэмуасет — достойнейший из наследников, коих когда-либо видел Престол Геба.

— О, да... — грустно сказала Пудухепа.

Рамсес внимательно посмотрел на неё и мягко сказал:

— Прости, сестра, своей похвальбой я невольно огорчил тебя.

— Нет, твои слова справедливы. Хешми... он уступает твоему сыну во всём.

Она посмотрела вслед удалившейся лодке. Фигура Мернептаха уже едва различалась в сгустившихся сумерках.

— Воистину мудры те цари, чьи сыновья начинают служение царству с малых дел, — продолжила таваннанна, — так поступал и отец моего мужа, великий Мурсили. Но мы с Хаттусили, как видно, слишком сильно любили своих детей.

— Разве это плохо? — спросил Рамсес, — любить детей?

Пудухепа не ответила. Вздохнула.

Они надолго замолчали.

— Клянусь тебе, моя царственная сестра, твою дочь я никогда не обижу, — сказал Рамсес.

Хаттуса

— Твою просьбу я выполнил, — сказал Хаттусили, — передал дары жрецам, чтобы помолились о душе Пасера по своим обычаям. Гробницу его не видел, она далеко на юге, мы туда не ездили.

— В Уасите? — спросил Хастияр.

— Да, наверное. Кроме Дома Рамсеса мы посетили Белостенный Град, но дальше не поехали. Трудно мне там разъезжать.

Хастияр рассеянно кивнул. Он смотрел на светильник, привезённый в числе прочих подарков. И вспоминал прошлое. Великое посольство, пиры, праздники. Всё промелькнуло в памяти за мгновение, словно крутились спицы в колесе, так быстро, будто самые резвые кони везли колесницу. А потом колесо остановилось и перед мысленным взором замерло одно лицо.

В Трое это лицо выглядело скверно. Нарисованный толчёным малахитом знак Уаджат какой-то размазанный. Щетина на щеках. Бороды у настоящих ремту плохо росли, но верно немало истины в словах тех, кто предполагает, что и сам нынешний владыка Чёрной Земли, и многие из ближайших его слуг по крови не совсем ремту. Не зря же они так любят эти болота в Земле Тростника, где стояла столица хека-хесут, «грязных хаков», как они говорят. Не зря они покровителем своим зовут Сутеха.

Потом это лицо предстало перед ним иным. Холёным, лоснящимся. Но всё равно недовольным. Видел Хастияр в глазах Менны и бессонные ночи, тяжкие думы. Видел плохо спрятанную ненависть.

После пира Хастияра тошнило всю ночь и половину следующего дня. Лекарство на вкус оказалось куда хуже, чем отрава. Хастияр то и дело наклонялся над горшком, его выворачивало наизнанку. Уже к утру шатало от слабости, но мучения продолжились до тех пор, пока Богиня Солнца не поднялась на свой полуденный трон.

— Ты зачем так перебрал? — спросил его тогда отец.

— Это не вино, я почти не пил, — ответил он, — мне подсыпали яд, но сейчас всё будет хорошо.

Тур-Тешшуб побледнел, а когда испуг прошёл и Ассулапийя подтвердил, что всё действительно будет хорошо, старый посол долго кричал на сына, называл его болваном, который себя не бережёт. Старика отца ему не жалко, жену и детей увидеть не хочется, на страну Хатти наплевать. И вообще, он давно уже не юноша, чтобы так глупо рисковать, а ума, как оказывается, не нажил. И ещё много чего.

Хастияр со всем соглашался, наливал себе воды из кувшина, от которой его тут же тошнило. Словом, не самые приятные воспоминания остались у него о том пире во дворце фараона.

Ассулапийя не смог после пира увидеть Пасера, чати куда-то уехал. Известие о его смерти пришло через восемь месяцев. Никто поначалу не заподозрил неладное, всё же чати был весьма пожилым человеком. Но Ассулапийя, приехавший в Хаттусу, не находил себе места и всё говорил:

— Почему? Ну почему он меня не послушал? Почему не выпил?

Тогда Хастияр пошёл к таваннанне и вместе они сочинили письмо. К дорогой сестре, царице Наптере, Нефертари Меренмут. Сочиняли долго. Это было очень деликатное письмо. В нём не было прямых обвинений, но оно было полно намёков. Читать его следовало между строк. И только письмо к царице могло миновать руки Менны.

В ответе, который пришёл через полгода, царица сообщила, что передала Величайшему слова сестры своей Педехеп и он был внимателен. А теперь при дворе перемены — достойнейший Аменеминет отмечен великой честью и милостью Величайшего. Ныне отбыл он в Куш, как его «царский сын». Полновластный наместник.

Вот и понимай, как хочешь.

— Это ссылка, — предположил Хастияр.

— Ну, не знаю, — сказал тогда Хаттусили, — ты же говорил, что эта должность у мицрим едва ли не самая высшая.

— Это ссылка, — упрямо повторил Хастияр.

Дальнейшие письма ничем не намекали на то, что вечный мир дал трещину. Нет, по ним было видно, что союз между великими царствами уже ничто не могло разрушить.

Спустя два года пришли новости, что «царский сын Куша», строитель Дома Вечности Величайшего, держатель опахала, Верховный Хранитель и страж границ отправился в Землю Возлюбленных. Да будет голос его правдив в Зале Двух Истин.

Одна лишь опала стала причиной смерти Менны, или тому были иные причины, к которым он сам нередко прибегал, Хастияр не стремился узнать.

Из писем Величайшего следовало, что был он глубоко опечален безвременным утомлением друга своего единственного и вернейшего из подданных. Дабы почтить его, продолжил он оказывать почести роду Уннефера. Сах обоих сыновей старого жреца упокоились в семейной мастабе и ныне здравствует лишь племянник Уннефера, Парахотеп. Ему и оказана честь занять пост Верховного Хранителя. А потом он стал чати. Парахотеп дружбу с Престолом Льва всячески поддерживал и особо благоприятствовал хеттским купцам, квартал которых в Пер-Рамсес превзошёл по размерам финикийский.

Воспоминания о прошлом растаяли, словно облачко ароматного дыма. Сквозняк унёс его прочь, светильник работы чужеземных мастеров догорел раньше других. Иероглифы начали тускнеть, теряться на молочно-белом алебастровом фоне. Пришлось возвращаться в нынешний день.

— Рад, что царевна пришлась по сердцу его величеству, — сказал Хастияр.

— Да кто только не приходится по сердцу его величеству, — досадливо ответила Пудухепа, — девкой родилась, значит, полюбит её фараон. Он всех подряд любит.

Хастияр только руками развёл. Переписку о браке вела Пудухепа, но он в ней активно участвовал, обсуждал черновики писем и лично переводил на аккадский для отправки. Встречался с послами. Ассулапийя ездил на родину, дабы подтвердить здоровье царевны.

— Не горюй, милая моя, не надо, — сказал Хаттусили, — да, Рамсес нашей девочке в отцы годится. Но он муж славный, мудрости большой, и почитаем в своей стране не только по обычаю, но и за великие дела. Хотя, как по мне, слишком много у него бабья!

— Правда, так много? — удивился Курунта.

— Очень, очень много, — подтвердил Хастияр.

— А как же дети? — продолжал недоумевать Курунта, — ведь их у него должно быть целая орава. Как же он их всех помнит?

— Для этого есть особый чиновник в женском доме, — сказал Хастияр, — он всем учёт ведёт, и женщинам, и детям, что от них родились.

— Ух ты ж, ну и дела, — сказал Курунта.

Видно было, что царевичу хотелось сказать слова покрепче, настолько он удивился делам в доме фараона. Но сдержался.

Хастияр, глядя на него, усмехнулся. Подумал, что его в двадцать шесть лет уже мало что способно было удивить. А Курунта за пределы Хатти не выезжал.

Тем временем Хаттусили продолжал утешать жену:

— Ну, ещё одно — вряд ли на родине нашу Нинатту так прославляли бы, как в Мицри. Великая супруга царская — это почти богиня. Там почёт и слава, какой нигде не будет. А счастье, оно своё у каждого. Тем более, не всем же так повезло с мужем, как тебе!

В ответ Пудухепа слабо улыбнулась, впервые за сегодняшний вечер. Она обернулась к Хастияру и спросила у него:

— А как поживает моя сестра, великая царица Бабили?

Царица древнего Бабили приходилась Пудухепе племянницей, а Хастияру родной дочерью. Его старшую дочь Аннити несколько лет назад выдали замуж за царя Бабили. Аннити всегда была любимицей Пудухепы. А с тех пор, как стала она женой царя Кадашман-Эллиля, иначе, как «сестра моя великая царица» таваннанна её не называла.

— Письма присылала, целых три пришло за время вашего отсутствия. Всё у неё хорошо, всё благополучно. Только в каждом письме жалуется, что очень по родине скучает. Пишет, даже во сне ей Хаттуса снится, — вздохнул Хастияр.

— Да, на родине лучше, чем во всех чужеземных краях. Сколько чудес не было бы на чужбине, а всё не то, не лежит душа, домой тянет, — согласился Хаттусили, — ну, что же, а как младшая твоя, как зять? Я их только в храме увидал, они вместе стояли, а потом мой сын к ним подошёл, и они мигом втроём куда-то пропали. Как будто им всем по тринадцать лет, расстаться друг с другом не могут.

Хастияр ответить не успел, а царь будто уже позабыл, что обращался к нему и повернулся к племяннику:

— А ты отчего друзей бросил?

Язык у царя уже хорошо так заплетался.

Курунта только руками развёл, показывая на стол, заполненный табличками.

Едва царь вспомнил о сыне, как Пудухепа снова помрачнела, вопросительно посмотрела на Хастияра. Он понял всё без слов, едва заметно качнул головой. Значит предстоит разговор наедине, и рассказ о том, как её старший сын вёл себя в отсутствие отца и матери простым не будет.

— Ну, ничего, мы вернулись, теперь у тебя времени-то побольше будет, — сказал Хаттусили племяннику, — давай докладывай. Только окно закрой, а то я на сквозняке сижу, того и гляди, протянет меня. И так спина болит, сил нет.

— Может не сегодня? — спросила Пудухепа, — ты, я смотрю, муж мой, хороший уже.

— Цыц! — возмутился Хаттусили, — это что за намёки?

— Да какие хоть намёки, — вздохнул Хастияр, повернулся к Курунте и сказал, — ладно, докладывай.

Тукханти закрыл ставни и принялся читать доклады наместников и военачальников. Все они говорили, что в великой стране Хатти дела идут благополучно. Царство находилось на вершине могущества. Подати собирались исправно, войско было в полном порядке. Великое царство окружали верные союзники. А с иными великими царствами были заключены договоры о вечном мире. Шутка ли — одна царевна стала женой фараона, другая женой царя Бабили. Значит, и сыновья будут пользоваться теми благами, что создали их отцы.

Даже на далёком западе дела шли хорошо. Великий царь Аххиявы давно уже не помышлял о новых походах на хеттских союзников. Ведь оба царства также связал договор. И снова заключение договора с ахейцами стало заслугой Хастияра. Словом, мир и благоденствие воцарились на земле.

Но если нет никаких недостатков, никаких неприятностей, может закрасться сомнение. А не приукрашивают ли действительность, не пытаются ли скрыть несчастья те, кто управлял страной, чтобы выставить себя в наилучшем свете.

Неприятности были.

— Письмо из Милаванды мы получили несколько дней назад. Признаться, почти ничего из него не поняли, — сказал Хастияр.

— Тайнопись что ли новая? — переспросил царь.

— Нет, просто малограмотный писец написал, — ответил за него царевич.

— Или косноязычный диктовал, — добавил Хастияр.

— Читаем, читаем, пока мало поняли, — продолжил Курунта, — пишут нам из Милаванды, что тамошний народ обижают какие-то разбойники. Вроде бы давно уже неладно с ними, да местные жители раз за разом прогоняли злодеев. А дальше непонятное. Речь идёт про какого-то Пиямараду, выходит, что это он виновен в разбое. Хотя сам из благородных, и такой же подданный Хатти, как и сами каркийя местные. Потому Милаванда просит защиты и правосудия у лабарны Солнца. Ну, вроде так выходит.

— И чего тут непонятного? — спросил Хаттусили.

Царь взял у племянника табличку и долго всматривался в письмо, щурил глаза, пытаясь прочитать неровный ряд клинописных знаков. А потом просто сказал:

— Руки бы поотрывал писцу и тому, кто его грамоте учил. Признаться, я понял гораздо меньше, чем вы.

— Ты просто её вверх ногами держишь, — подсказал Хастияр.

Царь смутился и со вздохом вернул её наследнику.

— Вот ведь стыд какой. Не вижу ничего. Велеть надо, чтобы скорее подарки разбирали, да стекло волшебное непременно сыскали.

— Сыщем, — пообещал Хастияр.

— Пиямараду... — пробормотал Хаттусили, — он же давно умер. Ещё при жизни брата моего.

— Он давно умер, — подтвердил Хастияр.

— Может, сын?

— Не было у него сыновей.

— Это точно?

— Точно.

— Самозванец? — предположил Курунта.

— Да я вот тоже думаю, — сказал Хастияр, — да только понять не могу, что сейчас самозванец может провернуть в Апасе. Опоздал он на тридцать лет.

— Больше, — заметил Хаттусили.

— Да, больше, — согласился Хастияр, — и непонятно, причём здесь Милаванда. Цари Арцавы уже при великом Солнце нашем Мурсили туда не лезли.

— Недалеко всё же, — заметил Курунта.

— Да... Недалеко... — задумчиво проговорил Хастияр.

Некогда могучее западное царство Арцава покорилось хеттам при Мурсили Великом. Как тут не покоришься, когда боги с небес камнями кидаются? Но некоторые тамошние князья ещё долго не смирялись, уже когда цари склонили головы и назвали себя подданными Хатти. И злодей Пиямараду, разбойник и разоритель, был из таких. Но он давно умер. Он при жизни Муваталли уже был немолод. Люди столько не живут.

Может и верно, сын? Или даже внук?

Но ведь точно известно, не было у него ни сына, ни дочери. Ни от законной жены, ни от наложниц.

Самозванец... Зачем он так назвался? Кто поверит, что это тот самый Пиямараду? Ему лет за девяносто сейчас должно быть.

Хастияр озадаченно смотрел на письмо. Оно напомнило ему не только о делах давно покорённой Арцавы. Что-то здесь ещё есть. Что-то знакомое. Некая мысль крутилась в памяти, но никак не получалось извлечь её на свет. Прошлое тонуло в сумерках.

— Похоже, что надо будет на месте разбираться, — сказал Курунта.

— Да, придётся, — согласилась с ним Пудухепа, — новостями с западных окраин мы не можем пренебречь. Как видно, память о былых делах Арцавы там ещё на слуху. А мы, стало быть, слепцами были. Пренебрегали.

Все четверо переглянулись. Как забыть о том, что именно «благодаря» тому, что бывший лабарна пренебрёг новостями с запада, в Хаттусе сменилась власть. Теперь свергнутый Урхи-Тешшуб сидел в изгнании на острове Алаши. А тот, кто отправился разбираться с новостями из Трои, занимал Престол Льва.

Царственная чета и Хастияр, не сговариваясь, посмотрели на царевича. Курунта тут же понял всё.

— Мне ехать?

— Тебе, — сказала ему царица, — поручаем тебе это ответственное дело.