Деревенский лекарь

14

Проснулась я оттого, что чей-то взгляд, проходя сквозь окно подобно лучу солнца, выжигал на теле ожоговое пятно. Надеясь на собственную паранойю, я потерла глаза и приподнялась на локтях, тут же проглатывая вдох ужаса. Обеспокоенное лицо Фолы, прильнувшей к окну, тут же озарилось довольной улыбкой.

– Дохтур, у малого прыщик на попе вскочил, посмотрите?

– Солнце едва взошло, а ты уже людей пугать идешь! Для кого дверь со звонком сделана?

– Так, разбудила б вас…

– А ежели смотреть на меня, когда сплю, так, конечно, не разбудишь!

Иногда мне казалось, что даже, если я оборву все связи, исчезну из деревни под покровом ночи и сбегу на необитаемый остров, то рано или поздно к берегу все равно прибьется бутылка с запиской «Дохтур, ну, послушайте нас на всякий случай».

Выругавшись внутрь себя, я наспех оделась, собрала волосы в тугой пучок, взяла со стула мешок, где неизменно на дне болтался стетоскоп и бинтик. Распахнув дверь, я встретила Фолу, и вместе мы направились к дому, где вместо музыки неизменно звучало детское нытье. Родив четвертого, доярка наша, казалось, и вовсе позабыла о том, что такое логика и чужое свободное время. Пусть и обязана я была люду помогать и страхи развеивать, а все ж иногда ловила я себя на мысли, что попусту на помощь прибегаю. Укус комара на ручке, капля пота на лбу, слишком длинный ноготь – с чем только я к Фоле не прибегала, чтоб её успокоить. Но, понимая всю абсурдность жалоб, я все ж брала мешок и шла, будь то ночь иль день, иль полная палата больных. Говорил Тувелдон, что разбаловали мы народ вниманием своим, что нет такого в деревнях других, где врачей и в помине нет…

Всходило к небу летнее солнце, и без умолка болтала Фола, рассказывая то о вскармливании грудном, то об огороде своем. Дом её недалече от кузницы стоял, и, внутрь зайдя, я поморщилась, когда громкий вопль комнату заполнил. Старший ребенок со всей душой дубасил второго, пока третий пытался залезть внутрь печи. Вытащив дочку и надавав подзатыльники дерущимся сыновьям, Фола без единого слова выпроводила всех в спальню, где воплем разразился уже проснувшийся отец семейства.

– Вот, – произнесла она, обеспокоенно, развернув еще маленький сверточек, что тут же начал тянуться. – Смотрите, Дохтур.

Придирчиво осмотрев кроху, что уже улыбался во весь свой пока еще беззубый рот, я нашла мелкую сыпь на шее да в складочках. Рассказав Фоле – уж в который раз – о потничке, я убедила её в том, что маленький прыщик на попе не опасен, а после, дав рекомендации, покинула дом с кочаном капусты в благодарность. Проснувшаяся деревня кипела жизнью, и, стоя посреди толпы с жутким недосыпом, пытаясь вспомнить список дел на день сегодняшний, я вдруг поняла, что совсем не могу сконцентрироваться. Вновь утерев глаза, я вышла за калитку, минула тихий переулок и тут же попала на площадь, где уже вовсю горланил песни дед Жок, только-только покинувший таверну.

– Не ходите дети к гарпиям гулять! – весело пел он двум семилетним пастушкам, что замерли перед дедом с веточками в руках. – Хочите экстрима? Разозлите мать!

– А, ну, иди отсюда! – крикнула хозяйка, что с ведрами наперевес вышла из здания. – Всю ночь квасил, а теперь детям мозги выносишь?

– Похмелья не допущу – трезветь не буду!

Не став досматривать назревающую драку, я направилась к лечебнице, разглядывая Дубравку, каждый уголок которой был мне знаком. Вот здесь у домика гончара, мы с Руськой в детстве на пони катались, а здесь у дуба детворой собирались и в прятки играли. Красивая у нас деревенька была, но удерживая на каждом повороте ряд воспоминаний, тяжко порой сердцу приходилось…

От дум меня эльф отвлек, что внезапно из-за угла показался. Приятно мне его видеть было, да только душа немного волновалась. Никогда мужика у меня не было, и хоть вручали порой ухажеры ромашки да сахар, но никто прежде заботой простецкой не одаривал. Вместе мы иль период это, что конфетно-букетным зовется? Что делать-то теперь?

– Думал встретить тебя, но дом пустым оказался. Трудно, должно быть, когда и выходного законного нет. Когда даже спать ложась, ждешь, что работа появится…

И как после слов таких сомнениями мучиться? Да кто ж еще из мужчин, ныне живущих, так тревоги внутренние поймет? Решено. Выхожу замуж. Родим троих. Одно смущало: жить нам разные сроки предстояло…

Хельсарин ближе подошел, подставил локоть, чтоб я за него ухватилась, и пошли мы к лечебнице вместе. Выглядел он довольным, но плескалась в глубине зрачков тоска мимолетная, и, казалось мне, что скучает он…Хотела б я узнать, о чем думы его были, но чувствовала нутром, что не время в трясину чужую влезать. Все также вглядывался он в небо бескрайнее, словно ждал чего-то, но все чаще глаза опускал, чтоб на меня посмотреть.

Как до больницы дошли, и не заметили. Припрягла Ишка эльфа к работе, а ко мне люд потянулся. Пришли дриады со стоматитом на губах, оборотни с занозами глубокими, охотники с травмами – тут уж и Тувелдон подключился – дочка кузнеца с тошнотой, сын мельника с болью головной, гончар с кровью из носа. Быстро бежал день вперед, делом занятый, прошел обед за работой, ворвался во двор вечер, и лишь тогда из-за стола я поднялась, спину разминая. Устали мы все жутко, приготовились чай пить, да и тут кусок хлеба в рот положить не успели: приехала роженица из деревни соседней.

Освободилась я лишь к ночи ближе, когда ребенка на руки матери передала. Не работала уже голова уставшая, и, зайдя в кабинет докторский, с благодарностью принялась грудку вареную с хлебом есть. Ишка мне и кружку молока оставила, а Хельсарин быстро салат в миску порезал, как узнал, что освободилась. Он подле меня сидел, смотрел одновременно с гордостью и сочувствием. На разговоры не отвлекал, наоборот, то молока подливал, то хлеб подрезал. Как с едой расправилась, до дома проводил, но у калитки остался, крепко к себе прижал да в макушку поцеловал.

Обняв широкую спину, я прикрыла глаза, чувствуя себя защищенно и спокойно. Ритмично билось чужое сердце, мирно вздымалась сильная грудь, и все также вкусно пахла хвоя от успевшей чуть загореть кожи. Долго стояли мы так, пока я голову, наконец, не подняла. А как подняла, как посмотрела в чужие глаза, так тут же на губы мягкий поцелуй пришелся. Мимолетный, осторожный, такой невинный, что не было в нем чего-то похотливого и страстного. И сняло всю усталость рукой тут же, не чувствовала я раньше в теле легкости такой. Исчезли мысли дурные, ярче на мир взглянули глаза сонные, и сильнее захотелось к телу чужому прильнуть.

Не хотела я теперь домой идти. Крепко обняла эльфа, а тот рассмеялся тихо.

– Почему о прошлом не выспрашиваешь? – спросил он, когда мы на лавку подле дома сели, за руки держась. – Или не любопытно вовсе?

– Спрашиваешь еще! Конечно, любопытство гложет, да только хватает еще вежливости, чтоб не копошить без спроса чужое. Уж несколько раз порывалась спросить, но взгляну на тебя, и, кажется, будто гложет тебя что-то…

– Верное ты слово подобрала…

– Расскажешь?

– Все расскажу, как время придет, – кивнул он уверенно, – но висят еще в воздухе нерешенные дела, из-за которых даже планы построить не выходит. Я жду вестей от своих товарищей, чтобы шаг следующий сделать, но приходится пока на месте стоять…

– Значит, от них зависит все? – уже тише произнесла я, чувствуя в столь расплывчатом ответе не уверенность, а предстоящую грусть от разлуки. – Значит, и расстаться с тобой можем?

– Нет, – тут же хмуро, даже грубовато ответил Хельсарин, – уж это я точно могу пообещать тебе, Миреваэль. Что бы со мной ни сталось, где бы я ни оказался, я вернусь к тебе.

Улыбка у меня скованная вышла, неуверенная, но я попыталась её широкой сделать, чтоб мелькнувшее недоверие спрятать. Эльф действительно слова на ветер не бросал, все обещания, покуда в деревне жил, выполнял, но кольнули сердце подозрения, что исчезнет он, да и дело с концом. И все ж так крепко он меня напоследок обнял, с такой теплотой вновь губ коснулся, что ничего мне другого не осталось, кроме как поверить.

Но следующим утром он не встретил меня у калитки, чтобы проводить. И долго стояла я на тропинке, ковыряя носком туфли потемневший после дождя гравий.