Деревенский лекарь

17

Сидя пред домом на старенькой лавке, я держала на коленях плетеную сумку, уместившую в себя те немногие вещи, коими я обладала. Стояла глубокая ночь, и комарье, жаждущее крови, вилось вокруг голых искусанных лодыжек, отвлекая своими писками от горестных дум. Долго я в небо звездное всматривалась, долго по дому бродила, пытаясь сон нагнать, а все ж, как ложилась, так и подкрадывалась тошнота к горлу. Болел живот от стресса жуткого, и не было лекарства нужного, ведь помощь не желудку требовалась, а голове. Много сил мне понадобилось, чтоб там в лечебнице самообладание не потерять, лишь плечами пожала, хоть и начала Ишка голосить рядом. А как домой пришла, так и худо сделалось, распереживалась, расплакалась да принялась вещи собирать. Всполошилась деревня, но никто не решился к отряду подойти – уж очень грозными все воины казались. А как направилась я домой от больницы, так обступили со всех сторон, горюя и причитая. Утирала сопли Руська, тихонько всхлипывала Зайна, обозлились они на группу прибывшую да только сделать уж ничего нельзя было.

Долго мы потом с Тувелдоном за жизнь разговаривали, десяток раз предлагал он местами поменяться, но я в судьбу верила. Коли положено по ней деревню покинуть, значит, так тому и быть. Пускай грустно, пускай плохо, но так всегда становится, когда жизнь из кокона привычного выбрасывает.

Рассвело рано. Едва темное небо стало серым, за мной гонца послали. Юркий оборотень, неловко топтался у калитки, ожидая, покуда я ставни проверю и двери закрою, а после галантно сумку мою взял, чтоб понести. Смело хотела я в путь пуститься, а все ж то и дело к дому оборачивалась, словно запоминая его очертания и выжигая их в предательской памяти. Как сильно в то мгновение желала я сумку вырвать и внутри скрыться! Молчал и спутник мой, лишь уши его темные на макушке изредка к голове прижимались. Не стала я его расспросами донимать, чувствовал он, должно быть, напряжение мое, и, хоть и предстояло нам вместе путь держать, не стали мы прежде времени знакомиться. Гнетущая тишина кутала деревню, а как вышли мы к лечебнице, поняла я, почему не хлопали двери и не бранились мужики, что с первыми петухами поднимались. Собралась пред лечебницей вся Дубравка!

– Ты что ль, по-тихому умотать хотела? – крикнула Руська, уперев руки в бока. – Как бы не так! Мы тебе тут даже цветов нарвали!

– Спасибо, что не додумались их у дома положить вместе с венками, – хмыкнула я, тут же получив легкую оплеуху от Ишки.

– Ух, язык твой!

– А что? Каждая женщина мечтает однажды утром в цветах проснуться.

– Вот, – тихо произнес Тувелдон, подкравшись сзади, – я собрал здесь все самое основное и необходимое для операций, – он протянул мне два коробка, – а здесь то, что ты попросила собрать.

– Спасибо вам, Тувелдон! Вы уж тут постарайтесь, пока я не вернусь.

– Мы очень тебя ждем, – тут же перебила Руська, бросившись мне в объятия, – сделай так, чтоб они тебя сами сюда отправили побыстрее, хорошо?

– Я так не могу, если уж делать работу, то как положено.

– В этом вся твоя проблема…

– Вы, Дохтур, себя берегите, – оттолкнула Руську Ишка, взяв меня за руки, – ежель видите, что опасно, то бегите. Даже если отряд этот еще угрозы не увидел, вы уже наутек пускайтесь. Кушайте хорошо, мужиков на деньги разводите, мужа себе поищите, а ежели брюхатой вернетесь, то как я радоваться буду!

– Ну, спасибо…

– Только не с многоруким, – шепнула Зайна, – он какой-то огромный…

– А че б и не с ним! – не унималась Ишка. – Мож, у них скок рук, столько и х…

– Уймись, женщина, – тут уж муж её вмешался. – Ты как себе это представляешь? Что это за восьмичлен?

– Нам пора! – крикнул наг, выведя со двора коня, запряженного в крытую колесницу. Устроившись в ней поудобнее, он повернулся к своим помощникам, сказав несколько фраз на своем родном языке.

Пока воины готовили повозку, предназначенную очевидно для меня, я с каждым жителем Дубравки обниматься принялась. Все удачи желали, амулеты в карманы засовывали да в дорогу еду по корзинкам раскладывали. Пришла и Гортензия руку пожать, оборотни, чтоб ожерелье из клыков своих подарить, а дриады пучки трав редких притащили. Грустно было с людом нашим добрым прощаться, но я улыбалась, благодарила, а после, когда времени уже вовсе не осталось, многорукий командир меня за шкирку от толпы оттащил да в повозку сунул с сумками и коробками. Тронулись в путь кони, и высунулась я в окно, чтоб рукой помахать. Выступила на глазах слеза, когда со стороны я всех увидела, тронула сердце теплота эта искренняя. И долго б махала я рукой, если б головой о ветку не стукнулась.

Усевшись в повозке на лавку и прижав к себе сумку, я вытерла рукавом глаза. В это самое мгновение я не думала ни об эльфе, ни о своих комплексах, ни о магических лекарях с их чудесами. Впервые, должно быть, я думала лишь о себе и о том, как сильно хочу я вернуться сюда.

***

Долго мы ехали, а все ж никто в повозку не заглядывал. Лишь выпустили часа чрез четыре в кусты отлучиться, а я от волнения и разговор начать боялась. Да и странно было б это: разговаривать с мужиками в доспехах, попутно нужду за деревом справляя. Вот и сидела я тихонько, подъедая то, что люд добрый насовал. Когда еще пять часов дороги минуло, пришлось все же оконце открыть да выглянуть, так и завязалось у меня знакомство новое и необычное.

На волке здоровом, что размером своим мог с тяжеловозом потягаться, орк сидел. Черты лица его, хоть и грубые – даже квадратные – все ж складно выглядели, по-человечьи. Фигура мускулистая, волосы темные, а кожа зеленая, почти оливковая, из-за чего ладошки розоватые забавно выглядели. Нижняя челюсть была чуть вперед выдвинута, и клыки нижние удлиненные на губу верхнюю заходили. Не первый раз я орка видела, но каждый раз дыхание спирало от того, сколь силы в них много да мышц.

– О, – искренне удивился он, увидев моё лицо в окошке, – маленький женщина. Новый маленький женщина.

– Как это новый? До меня ж дварф с вами путь держал.

– До гнома быть еще маленький женщина-человека. Плохо лечить, много беременеть. Любить мужчин из деревня и город, не любить предохраняться.

– Это зря она так, конечно…

– Булгур согласен. Булгур – имя мое. Я быть мужчиной в женском теле, а затем родиться. Мать моя любить кашу есть и дать имя мне, чтоб сильный быть, как крупа.

– О, – тут уж мой пришел черед удивляться, – приятно познакомиться, Булгур. Я Миреваэль, но все меня звать…тьфу, все меня зовут Миркой.

– Мирка – новая человека. Лечить – хорошо, не беременеть – хорошо. Нельзя умирать, всем выживать.

– Да, правила мне вполне понятны…А что ж, когда привал-то будет?

Посмотрев по сторонам, орк вдумчиво вперил взгляд в небо, после чего окликнул кого-то из отряда спереди, спросив что-то на неизвестном мне наречии.

– Ходить еще два часа. Маленький человека хочет писать?

– Маленький человека потерпит, – смущенно и несколько грубо ответила я, усевшись обратно в повозку и собравшись было закрыть оконце. Но орк, втянувшись в разговор, не собирался его прерывать.

– Я теперь приглядывать за человекой. Одной не ходить, Булгура брать. Булгур сильный, Мирка умный, но слабый. Маленький женщина все слабый, но глотка сильный, кричать громко. Женщина-орк наоборот: сильный женщина, глотка слабый, всегда хрипеть, много молчать, много бить.

– Была б я слабой, не смогла б доктором работать. Нужно быть выносливым и постоянно думать.

– Голова болеть постоянно думать, – неожиданно участливо произнес орк, с искренним сочувствием покачав головой. – Чтоб лечить хорошо, Мирка спать много, есть много, отдыхать.

– Знаешь, Булгур, я думаю, мы с тобой действительно подружимся!