Ее наемник

1

РОМАН

Дублин, Ирландия — Тридцать лет назад

Я прятался за мусорным контейнером, стараясь не попасть под кусок лунного света, падавший в переулок.

Впереди тянулся пустой городской квартал — заброшенный, утопленный в мусоре: бумажные стаканчики, обёртки, использованные иглы. Пластиковый пакет, подцепленный ледяным ветром, кувыркался по потрескавшемуся бетону, пока не застрял в колючей проволоке.

За ограждением в очереди нервно переминались бездомные — укутанные в шарфы, некоторые в мусорные пакеты, пара человек в серебристых термоодеялах, которые им выдала католическая церковь в соседнем квартале. Преимущественно женщины и дети, дожидающиеся своей порции еды из благотворительного пункта за углом.

Все головы одновременно повернулись к двум мужчинам, пересекавшим улицу — тем самым, за которыми я следил уже семь кварталов.

Бездомные смотрели на них настороженно. В этих местах люди в чёрных костюмах, кашемировых пальто и дорогой обуви выглядели чужаками. Но я знал: чужими они были только на вид. На самом деле они приходили сюда не впервые. Просто всегда — под покровом ночи.

Я называю их «мужчинами» условно. Один из них был почти моего возраста — я бы дал ему лет семнадцать-восемнадцать. Лица я его никогда не видел, но по самоуверенной походке он казался старше. Такой же расслабленной и уверенной поступью шёл и его спутник — намного старше и выше.

Меня кольнула зависть. Не только к их одежде и очевидным деньгам, но к тому, как они держались — с уверенностью, силой, непоколебимым намерением в каждом шаге.

В одном из самых нищих районов Дублина эти люди шли так, будто город принадлежал им. И в этом было что-то завораживающее. Люди переходили на другую сторону улицы, когда они приближались. Толпа перед ними расступалась, как вода.

Я задумался, каково это — чтобы тебя уважали, боялись так же, как их.

Я желал этого. Желал, чтобы на меня смотрели так же.

Это был четвёртый раз за месяц, когда я их видел. Каждый раз они проходили мимо забегаловки на углу, задерживаясь возле окон, прежде чем раствориться в тенях.

И с каждой встречей моё чувство становилось сильнее: эти люди как-то связаны с теми ублюдками, которые держали мою мать в своих лапах. Я был в этом почти уверен.

Пригнувшись, я перебежал через переулок, вдоль облезлых кирпичных домов, испещрённых граффити. Одной рукой я стягивал на груди тонкую куртку, украденную на заправке, другой на всякий случай проверял маленький кухонный нож в кармане. Привычка, выработавшаяся годами.

Открылась боковая дверь. На улицу вывалились мужчина и женщина — едкий запах аммиака и химии ударил в нос. Метамфетамин. Я застыл, наблюдая, как они, подёргиваясь, спотыкаясь, идут по улице, мужчина яростно царапает ногтями свою шею.

Моя рука машинально скользнула к собственным запястьям, к зудящим мелким пузырям на коже.

Когда наркоманы свернули за угол, я вернул взгляд на людей в костюмах. Они остановились под навесом заброшенного здания — словно чего-то ждали.

Я укрылся в тени, наблюдая за ними со спины, пока они изучали кафе.

Секунды тянулись, превращаясь в минуты.

Порыв ледяного ветра пронёсся по переулку, принося с собой запах протухшей капусты и бекона. Мой желудок заурчал.

Мужчины двинулись дальше — прямо к кафе.

Тихо, быстро я побежал по тротуару, прижимаясь к стенам и оставаясь в тени. Пульс ускорился — что-то витало в воздухе.

Но в этот раз они не стали задерживаться у окон. Прошли мимо — и исчезли за углом.

Нахмурившись, я спрятался в дверном проёме.

Что-то было иначе. Что-то неправильное.

Я уставился на кафе. За решётками окон мелькали тени людей внутри, но среди них не было моей худенькой, невысокой матери.

Я оглядел квартал. Её красный грузовичок стоял у тротуара. Значит, она всё ещё работала. Сердце бешено застучало.

Пройти мимо окна я не мог — мама бы сразу меня увидела. Влетело бы мне по первое число за то, что шляюсь ночью. Её бы это встревожило. Она бы, не раздумывая, сорвалась с работы и потащила меня домой за ухо.

Но куда делись эти двое?

Я провёл взглядом по всему кварталу — ржавые машины, сломанные тележки, голодная очередь бездомных.

«Чёрт с ним». Я вышел из тени, поднял ворот, сунул руки в карманы и пошёл по их следу. Ветер бил по лицу, глаза слезились. Я быстро миновал кафе и свернул за угол.

Пусто.

Сжимая нож в кармане, я пошёл дальше, пока не вышел к заднему переулку кафе, где работала мама. Из уличных люков валил пар, скрывая проход.

Желудок затрепетал от тревоги. Я вытащил нож и шагнул в клубы пара. Они стояли там — два силуэта, их строгие костюмы резали темноту.

Старший повернулся — и я остановился.

Мы смотрели друг на друга — без лица, без имени, в грязном переулке. В его руке поблёскивал нож. Второй, тот, чьего лица я никогда так и не увидел, развернулся и поспешил прочь.

Моё предчувствие взлетело до небес.

Сжимая шершавую рукоятку ножа, я двинулся к крупной фигуре. Пусть он не видел моего лица, и я его, но я ясно ощущал его взгляд.

Пока не заметил тлеющий окурок у его ног, дым тонкой струйкой тянулся вверх, уносимый ветром. И рядом — бледная, безжизненная рука.

Я рванулся вперёд, уставившись на тело, лежащее смятым комком на холодном бетоне. Сердце сжалось, когда я узнал рыжие кудри, маленькую фигуру, потертое синее пальто.

— Мам! — крик сорвался с моих губ, когда я рухнул на колени, полностью забыв о мужчине в костюме. Слёзы затуманили зрение, но я всё же осторожно перевернул её на спину.

Голова матери безвольно мотнулась в сторону. Рыжие пряди упали ей на лоб, щекоча неподвижные, стеклянные зелёные глаза, устремлённые в пустоту ночного неба. На животе темнел круг густой, почти чёрной крови, стремительно расползающийся по синему пальто.

Я открыл рот — сказать ей хоть что-нибудь, позвать, умолять, приказать дышать, — но горло перехватило так, что не вырвалось ни звука. Прерывисто вздохнув, я раздвинул полы пальто. Маму ударили не один раз. Её живот был изрезан, будто кто-то выплеснул на неё всю свою ярость.

Мою мать убили.

Мысль прорезала сознание, как нож по тонкому льду. Слёзы, не успевая упасть, мерзли на моём лице. Где-то глубоко внутри что-то хрустнуло, переломилось, и оттуда взметнулось пламя — яростное, неконтролируемое, дикое. Оно охватило меня с головой, будто изнутри выжигало человечность.

Я выронил мать из рук. Её тело глухо ударилось о холодный бетон. Медленно, почти механически, я поднялся. Я уже не был человеком. Скорее зверем — суженное зрение, бешеный стук сердца, вся энергия направлена на цель.

Мама осталась лежать там, в середине переулка, в собственном крови. Безмолвная. Брошенная. Мёртвая.

А я — я бросился на мужчину, который лишил её жизни.

Я догнал его в несколько прыжков, ударил в спину, повалил на землю. Он попытался обернуться, но мой нож уже нашёл его горло. Лезвие вошло в плоть с пугающей лёгкостью, как будто всё происходящее давно было предрешено.

Я до сих пор помню выражение его лица. Абсолютная неподвижность. Холод. Странное достоинство, будто он знал, что так и должно быть. Его взгляд впился в мой, когда я провёл ножом по шее, перерезая ему горло. Ни страха. Ни паники. Только пронизывающая, вороньей черноты осознанность.

Он не отводил от меня глаз.

Ни на секунду.

Даже когда его дыхание оборвалось.

Это был первый человек, которого я убил. Первый из тех, кто появится на моём пути дальше. Первый шаг в пропасть, к которой я шёл уже давно, сам того не понимая.

И именно в тот момент, в той вонючей дублинской подворотне, ночью, когда мир рухнул мне на голову, — я переписал свою судьбу. Свои убеждения. Свои цели. То, кем я считал себя и кем должен был стать.

Я стал тем, что во мне жили годы — монстром.

Таким же, как он.

Я вижу его глаза каждую ночь, стоит мне закрыть свои. Они следуют за мной, дразнят, направляют. Они держат меня на дне, не давая поднять голову, пока я иду по дорожке из крови, ведомый одной идеей — местью.

Выхода нет.

Тот человек в костюме — теперь он внутри меня.

Он — то, чем я стал.

Выхода нет.

Не раньше, чем я найду второго.

Того, кто убежал.