Ее наемник

52

СЭМ

Я перестала ощущать пальцы Коннора на своём горле в тот момент, когда внутри меня что-то треснуло, словно порвалась тонкая, последняя связь с реальностью. Сначала исчезло чувство жжения, что выедало мне грудь и заставляло лёгкие судорожно вздрагивать, требуя воздуха, которого я больше не могла вдохнуть. Затем ушёл звук собственного сердца, ударяющегося о рёбра в отчаянном, рваном ритме, а вместе с ним растворилось и тяжёлое, хриплое дыхание того, кто удерживал меня между жизнью и смертью. Мир сжался до туманной пустоты, в которой плясали россыпью чёрные точки, красиво, почти завораживающе, как если бы сама ночь медленно опускалась мне на глаза.

Но сквозь эту распадающуюся темноту, будто сквозь рваную завесу сна, я увидела его. Романа. Его силуэт, массивный, почти нечеловеческий, прорезал туман, как если бы он шёл не по земле, а выходил из самой глубины тьмы, раздвигая её своим присутствием. Он двигался так, будто бесконечное пространство между нами резало ему кожу, будто каждая секунда, в которую я была вне его рук, причиняла ему звериную боль, и эта боль толкала его вперёд быстрее любого дыхания, быстрее любого удара сердца.

Он пришёл за мной.

Я попыталась крикнуть ему, открыть рот и позвать, вытолкнуть из себя хоть звук, но изнутри вышла лишь беспомощная пустота. Пальцы тянулись к нему, но кожа ничего не чувствовала, как будто моё тело стало оболочкой, не способной откликнуться на собственное желание жить. Ноги пытались двинуться, но, словно вплавленные в землю, не подчинялись мне вовсе. Мне казалось, что если я не дотянусь до него сейчас, если не успею ощутить хотя бы тепло его кожи, то просто исчезну в этом тумане, стану частью его вязкой серой пустоты.

Я увидела вспышки света, резкие и яркие, словно кто-то разбивал передо мной звёзды. Услышала его голос — глубокий, тяжёлый, проникающий под кожу, как стук огромного сердца, — но мозг, погружённый в собственный мрак, не мог ни собрать слова, ни понять смысл. Затем всё рухнуло снова, и мир стал чёрным, как закрытая ладонь.

Резкая, болезненная дрожь пронзила моё тело. Кожа на шее разорвалась под моими собственными ногтями, когда кто-то — я знала, что это Роман — сорвал Коннора с меня с яростью настолько необузданной, что воздух стал вибрировать. Я втянула воздух так резко, что мне показалось, будто грудь разорвалась изнутри. Поджав колени, я перевернулась на бок, пытаясь спрятать себя в маленькое дрожащее пространство, чтобы хоть как-то выжить в этом хаосе.

В нескольких футах от меня двое рухнули на землю, и сразу началась схватка, лишённая границ, лишённая правил, лишённая всего человеческого. Я слышала тяжёлый хруст ударов, виделась кровь, превращающая грязь в тёмную вязкую смесь, их дыхание, смешивающееся с туманом, словно буря пыталась вырваться наружу из двух человеческих тел. Они не дрались. Они уничтожали друг друга.

Я силой заставила себя подняться, чувствуя, как в горле пульсирует огонь, который разливается по груди, будто кто-то вдавил мне внутрь раскалённый камень. Я видела их движения неясно, будто мир дрожал, смещался и растворялся перед глазами. Но я знала — отчаянно, безумно, до боли — что мне нужно добраться до Романа, хоть как-то коснуться его, напомнить ему, что я здесь, что он должен держаться, что без него всё, что я пережила до этого, станет бессмысленным.

Но тело не слушалось. Стоять было невозможно. Мне пришлось тянуться вперёд руками, ползти по грязи, ощущая, как каждый камень впивается в кожу. Пульс отдавал удар за ударом в ушах, превращая каждый звук в низкую вибрацию, словно я слушала саму землю.

Я увидела, как тело Романа ударилось о дерево, услышала глухой звук, будто ломался ствол. С его подбородка капала кровь, но он продолжал подниматься, продолжал идти на удары, пока Коннор, неутомимый, бешеный, с перекошенным лицом, наступал на него, как зверь, которого нельзя остановить ни силой, ни страхом. Его крик — «Ты был моей кровью!» — расколол воздух, и мне стало страшно не за себя, а за то, что Роман может поверить хоть на мгновение, что кровь обязывает его жить или умереть рядом с этим человеком.

Роман промахнулся очередным ударом. Его ноги подгибались, тело дрогнуло, будто в нём гас свет, а Коннор бил снова и снова, с нарастающим безумием, как будто каждое его движение продлевало его собственное существование. Я попыталась подняться, но руки подломились, и я снова рухнула на землю, чувствуя, как грязь размазывается по ладоням.

Звук удара, тяжелого, финального, перебил всё. Роман пошатнулся и рухнул в густую растительность, скрывшись так резко, будто его поглотила сама ночь.

— Нет… — выдавила я хрипом, который едва был похож на человеческий голос.

Коннор повернулся ко мне. Его повязка сползла, и пустая, чёрная, шрамированная дыра на месте глаза смотрела прямо в меня, как бездонная яма. Его грудь ходила тяжело, губы блестели от крови, зуб отсутствовал, и это делало его улыбку почти мёртвой.

Он шёл ко мне, шатаясь, но каждый шаг был полон ярости, той самой, которая жила в нём вместо сердца. Я поползла назад, чувствуя липкую грязь под ладонями, понимая, что убежать мне не удастся, что моё тело больше не способно подчиняться моим желаниям.

— Ты не уйдёшь, — рыкнул он, бросаясь на меня, и его лицо стало маской чистого, необузданного безумия.

Я закричала, готовясь к тому, что всё закончится здесь, но в следующее мгновение туман позади него взорвался от силы, вырвавшейся наружу.

Роман вылетел из кустов, как хищник, который бросается на добычу. Его кулак врезался в голову Коннора так, что воздух вокруг дрогнул, и Коннор взлетел в воздух, словно его отбросило ударной волной.

Роман рухнул на колени рядом со мной и схватил меня за плечи так бережно, словно мог разрушить меня одним прикосновением. Его глаза, все в ужасе и кровоточащей нежности, обшаривали моё лицо, шею, грудь.

— Ты в порядке? Сэм, Боже, скажи, что ты жива…

Я смотрела на него, на кровь, что струилась по его коже, на страх, застилавший его взгляд, на то, как дрожат его руки, — и знала, что он едва держится. Я кивнула, пытаясь говорить, но слова застряли, словно горло всё ещё было в тисках.

Но его внимание сорвалось. Он увидел движение.

Коннор. Ползущий, окровавленный, уползающий в туман, как раненный зверь.

Роман отпустил меня так резко, будто забыл, что я существую. Я упала на землю, вновь ощутив горечь боли, но он этого уже не видел. Его мир сузился до одного человека — того, кого он ненавидел всей своей жгучей, разрывающей душу яростью.

Коннор добрался до машины. Рванул дверь. Впился рукой в руль. Нажал на газ.

Роман повернулся к грузовику — двери распахнуты, мотор работает, будто сама машина шептала ему, что это его путь, его долг, его последний узел.

И в эту секунду я увидела его лицо.

Лицо, которое не выражало больше ни страха за меня, ни нежности, ни боли.

Только жажду добить. Доконать. Стереть Коннора из мира.

Он не слышал моего стона. Он не видел моих протянутых рук. Я перестала быть центром его вселенной, перестала быть той, ради которой он дышал.

Его тьма позвала его за собой.

И мой мир рухнул так же быстро, как он когда-то вошёл в него.

Потому что я поняла:

для него больше ничего не существовало, кроме мести.

И эта мысль разорвала моё сердце гораздо сильнее, чем пальцы Коннора на моём горле.