Ее наемник

44

СЭМ

Я очнулась в своей клетке — если это вообще можно назвать пробуждением — с таким ощущением, будто меня разорвали на части, раскидали мои внутренности по пустынному шоссе и позволили каждому проезжающему грузовику проехать по ним снова и снова, пока от меня не остались лишь бесформенные ошмётки боли. Память зияла провалами: я не знала, как оказалась снова в домике, сколько прошло часов, дней, сколько раз меня отключали, подмешивая наркотики так, что время переставало существовать, а сознание прижимало к полу, как тяжёлая волна прилива, то отступая, то наваливаясь вновь.

Я свернулась калачиком в дальнем углу клетки, обхватила колени руками и уткнулась лбом в дрожащие ноги, пытаясь сдержать тошноту, которая поднималась откуда-то из глубины живота. На мне было жёлтое платье — то самое жуткое, мёртвое жёлтое, какое было на той девушке-брюнетке, когда её застрелили за попытку побега. Платье липло к коже, будто предупреждение. На запястьях — наручники. На шее — новый ошейник, затянутый так беспощадно, что каждое глотательное движение отдавало в горло тупой пульсацией, а дыхание приходилось выдирать из себя, как сорванный пластырь.

Детей нигде не было. Это отсутствие было ощутимее любого присутствия, словно воздух вокруг стал пустым и хрупким.

Мужчины сновали по подвалу туда и обратно, перетаскивая коробки, что-то перекрикиваясь, торопясь. Над головой не смолкали шаги — тяжёлые, быстрые, нервные. Голоса множились, превращаясь в бурлящий хаос, в котором команда сменяла команду, а раздражение соседствовало с нетерпением. Машины подъезжали и уезжали по подъездной аллее, оставляя за собой запах выхлопов и предчувствие чего-то надвигающегося. Всё вокруг двигалось, кипело, оживало — и всё это означало одно: что-то скоро должно случиться.

Я опустила взгляд, прижалась к холодной, пахнущей металлом стенке клетки, пытаясь исчезнуть, стать меньше, тише, пустее. Часы тянулись медленно, вязко, словно их стрелки скользили по сгущённому воздуху. Сон был вне досягаемости. Слёзы — тоже. Я просто сидела, дышала урывками, смотрела на металлическое дно клетки, чувствуя внутри себя такую глухую пустоту, что казалось, будто сердце превратилось в пепел.

Я была уверена, что это конец.

И самое ужасное — я была готова.

Я не знала, жив ли Роман, где он, поймали ли его, убили ли. Не знала, пытался ли он добраться до меня или уже лежит где-то, забытый, как и я. Но знала одно: он не пришёл. На этот раз мой герой не прорвался сквозь стены. Не сорвал с меня цепи. Не появился в последний момент, чтобы вытащить меня из темноты.

Я потеряла надежду. Настоящую, ту, которая горела слабым огоньком даже в самые страшные минуты. Теперь она погасла.

Я потеряла Романа.

Потеряла свободу, которая едва успела стать чем-то реальным.

Потеряла детей, которых забрали и, вероятно, уже продали или убили.

И вместе с ними потеряла себя.

Глубоко внутри я чувствовала, что даже если чудом выберусь из этого подвала, из этой клетки, из этой жизни — я уже никогда не вернусь полностью. Какая-то часть меня останется здесь, среди бетонных стен, криков, шагов, цепей.

И да, я была готова умереть. Не с отчаянием, а с тихим, мрачным пониманием, что во мне больше не осталось света, который стоило бы спасать.

Во мне не осталось ничего живого.