Ее наемник

29

СЭМ

Хаос разорвал воздух прежде, чем я успела осознать хоть что-то. Всё произошло в каком-то невозможном моменте, когда мир будто накренился: Роман резко припал к земле, словно почувствовал вибрацию опасности раньше, чем звук успел коснуться моих ушей, затем рывком поднялся, и в следующее мгновение его уже проглотила тёмная плотность деревьев.

Я ещё не поняла, что именно случилось, но тело уже двигалось само; я сорвалась с места, поскользнулась на рыхлой земле, ухватилась за ствол и, запыхавшись, нырнула в тень, прячась — даже не от кого-то, а от того, что не имело ещё имени. И только тогда увидела.

Капитана.

Одноглазого мужчину, который держал меня в клетке столько долгих, сплетающихся друг с другом недель; человека, который с равнодушным, почти ленивым жестом отрезал палец девушке, а потом — мой. Монстра, от запаха которого до сих пор сводило зубы.

И вместо того чтобы бежать прочь, я ощутила, как что-то жестокое, почти угрожающе горячее поднимается во мне — холодная волна ярости, такая стремительная, что я даже не успела ей удивиться. Я хотела вцепиться в него зубами, ногтями, всем телом — добить то, что уже однажды лишило меня человеческого.

Но Роман его не бил.

И Капитан не сопротивлялся.

Они стояли. Говорили. На испанском.

Как будто их связывало нечто, о чём я ничего не знала.

Мне не нужно было думать.

Рука сама нашла нож, тот самый, что дал мне Роман. Я даже не помню, как сорвалась с места — только слышала свой собственный крик, низкий, рвущийся, такой, каким кричит загнанный зверь, когда его наконец выпускают из ловушки.

Если бы Роман не сбил меня с ног в последний миг, если бы его тело не прижало меня к земле всей тяжестью — я бы вонзила лезвие в горло этому человеку, не задумываясь ни на одну долю секунды.

— Сэм, стой! — крикнул Роман, вырывая нож из моих пальцев и фиксируя мои запястья над головой.

— Убей его! Ты должен убить его, слышишь?! — закричала я, выгибаясь под его весом, почти теряя голос от ярости. — Он заслужил этого! Убей его!

— Сэм. — Его руки сжали мои запястья ещё крепче. — Посмотри на меня. Посмотри на меня, пожалуйста.

Я пыталась вырваться, но его голос, глубокий, спокойный, словно пропитанный землёй под нами, начал растягивать мою ярость, как ткань.

— Дыши. Вдох… выдох… Я здесь. Смотри на меня.

Я поймала его взгляд — настойчивый, тёплый, до боли человеческий.

Я замерла. Воздух наконец вошёл в грудь.

— Вот так, — сказал он тихо.

— Кто… кто это? — выдохнула я.

— Это Лукас Руис, — сказал Роман. — Тайный агент мексиканского правительства. Тот самый, о котором я тебе говорил.

Я моргнула, словно кто-то плеснул мне в лицо ледяной водой.

— Нет… — Мой голос сорвался. — Ты хочешь сказать… он… работал на правительство? Он держал меня в клетке… он… он резал…

— Я знаю, — сказал Роман. И в его голосе впервые слышалась не только твёрдость — там застыла вина.

Я почувствовала, как в животе сжимается что-то горячее, кислотное.

Работа под прикрытием.

Цена.

Грязь, в которую он сам себя погрузил.

Я поднялась, не спуская глаз с Лукаса. И ненависть, которая текла по моим венам, была густой, тёмной, тяжелее любой крови.

— Это часть всего этого дерьма, Сэм, — произнёс Роман, словно заранее пытаясь смягчить удар.

— Это не часть работы. Это извращение, — прошептала я, и голос мой дрогнул.

Но он только устало развёл руками, будто эта правда давно прожита, пережёванная, переваренная.

Они говорили вполголоса, быстро, отрывисто. Я слышала только куски — «шесть миль», «след», «паника», «Коннор пропал».

Я чувствовала, как у меня внутри нарастает страх, но теперь это был не панический, а какой-то усталый, глухой страх, похожий на предчувствие.

Лукас говорил о телах. О том, как он прятал доказательства. О том, что охранники теперь думают, будто это я выкрала нож, разорвала кровать, расправилась с двумя мужчинами и сбежала.

— Так что прикрытие Романа всё ещё работает? — спросила я, собственным голосом удивившись, как спокойно я это произнесла.

— Пока да. Но только пока он не принесёт твою голову, — ответил Лукас.

Меня передёрнуло. Я чуть не улыбнулась от абсурдности.

— Сколько у нас есть времени? — спросил Роман.

— Несколько часов. Потом я ухожу.

Моя дочь рожает сегодня. Я не смогу больше помогать.

И в его усталых глазах на мгновение вспыхнуло что-то пугающе человеческое — сожаление? слабость? надежда? — прежде чем он отвернулся.

Он протянул Роману небольшую сумку — еда, вода, лекарства, ствол. Всё, что можно было собрать в спешке.

— Уходите. Сейчас. Это всё, чем я могу помочь вам.

И, словно тень, растворился в зелени настолько быстро, что я почти подумала, что он и правда был не человеком, а видением, ожившим из моего страха.