Ее наемник

27

РОМАН

«Просто… отдохни минутку».

Эти слова, такие мягкие, почти шепотные, ударили во мне в самое нутро, словно кто-то потянул за давно заржавевшую цепь воспоминаний. Последний раз, когда мне говорили «расслабиться», я был мальчишкой — жалким, болезненно худым одиннадцатилетним пацаном, который шёл за матерью по пятам, потому что боялся, что если отпустит её хотя бы на миг, то потеряет навсегда.

Я помню то утро — запах дешёвого кофе, солнечные лучи, робко пробивающиеся сквозь грязное окно, и её руки, уставшие, но всё ещё нежные, когда она переворачивала на сковороде блины. Я требовал помочь, не потому что мне хотелось — нет, я просто не мог сидеть спокойно. Я ждал. Всегда ждал. Когда вернутся те мужчины, когда снова постучат в дверь, чтобы увезти её, заставить работать, сломать ещё чуть-чуть.

Она улыбнулась — устало, криво, но всё ещё как-то по-матерински — и сказала: «Расслабься, Роман… пожалуйста. Хотя бы минутку. Ты должен научиться просто дышать, мой прекрасный мальчик».

И тогда, в тот последний мирный день, она испекла для меня печенье с шоколадной крошкой. Печенье — обычная мелочь, но для меня оно стало последним жестом чистой, искренней нежности, не связанной ни с болью, ни с торгом, ни с грязью.

Это был последний раз, когда женщина сделала для меня что-то просто так. Не потому, что её заставляли. Не потому, что её жизнь висела на нитке. Не потому, что ей нужно было что-то от меня. Просто… потому что она меня любила.

С тех пор забота стала чем-то диким, почти невозможным. Принять помощь — сродни признать слабость, открыть дверь туда, где уже некому защищать. И я построил вокруг себя стену — высокую, тяжёлую, неприступную, выстроенную из страха, злости, выживания. Люди обходили меня стороной, и я не винил их: внешний вид говорил за меня — этот мужчина не нуждается ни в чьей руке, и если бы даже нуждался, он бы её оттолкнул.

Наверное, они были правы. Или, возможно, они никогда не пытались узнать меня ближе — и потому так и не узнали, что творилось под оболочкой хищника, которого они в мне видели.

До сегодняшнего дня.

Эта женщина, Саманта Грин — красивая, сильная, слишком умная для своего же блага и чертовски упрямая — вдруг решила, что я заслуживаю помощи. Что мою рану нужно перевязать. Что моё отчаянное, бешеное сердце может хоть на секунду остановиться и позволить кому-то приблизиться.

Она коснулась меня — и всё внутри меня перевернулось. Это было странно, сбивало дыхание. Успокаивало. Унижало. И, как ни стыдно признать… волновало до дрожи.

В её прикосновении, в её тихой настойчивости было что-то такое, что запустило внутри меня процесс, который я не мог остановить — словно в глубине моей души, покрытой копотью, грязью и старыми шрамами, кто-то разжёг маленькое пламя. Едва различимое, слабое — но настоящее.

Пламя, которое вспыхнуло ради неё. Ради Саманты Грин.

Пламя, которое напомнило мне, что в мире всё ещё есть свет.

И что, возможно, даже в месте, таком тёмном, как я, может найтись уголек, способный разгореться.

Крошечный огонёк в беспросветной тьме.

И он горел её именем.