Ее наемник

36

РОМАН

Я продирался через джунгли почти слепо, позволяя злости вести меня вперёд, не думая о том, чтобы обходить заросли или беречь одежду. В моей голове бурлила такая же дикая, необузданная энергия, какая хранилась в этих местах. Шипы впивались в брюки, рвали ткань, царапали кожу, но я не чувствовал ни боли, ни раздражения — только тупое, стучащее яростью сердце. Ветки ломались под моими руками, сучья трещали, словно протестуя против моей яростной решимости идти напролом, не разбирая дороги. Я оставлял за собой след разрушения, как будто сама земля должна была увидеть, что мне больше нечего скрывать и уже нечего терять.

Мне нужно было уйти. Уйти далеко, туда, где не было её дыхания у меня за спиной, её запаха на моей коже, её взгляда, который вонзался в меня сильнее любого ножа. Мне нужно было побыть одному. Дышать. Вдумываться в происходящее, а не тонуть в ней, как в трясине. Мне нужно было снова стать собой — тем холодным человеком, который жил только местью и никогда не позволял никому приблизиться настолько, чтобы отнять у него контроль.

Но я терял его. Терял всё — миссию, ясность мыслей, привычную жестокую собранность. Терял себя. Терялся в её глазах так же глубоко, как сейчас растворялся в этих джунглях.

Медведь был мёртв. Этого факта хватало, чтобы мир поблек, а кровь внутри стала тяжелее железа. Мой друг, мой брат по оружию, единственный человек, которому я доверял так же, как себе. Замучен. Убит. Уничтожен за то, что помогал мне — за то, что отвечал на мою просьбу, на мою чёртову услугу. Он умер не просто так. Он умер из-за меня. Из-за неё.

Эта мысль шла следом за мной, как хищник, наступающий на пятки.

И я повторял: её вина. Саманта Грин, пропавшая американка, вокруг которой завертелась вся моя жизнь — как водоворот, затягивающий всё глубже и глубже. Женщина, из-за которой я впервые усомнился в том, что убийство Коннора Кассана — моя единственная цель, единственный смысл, единственный воздух, который я считал своим.

Что со мной не так?

Да, это была её вина — что она смотрела на меня так, будто видела больше, чем я хотел показать. Что касалась меня — осторожно, но так, что я ощущал прикосновение даже сквозь собственные ожоги. Что улыбалась — этой тёплой, опасной, человеческой улыбкой, от которой я забывал о крови и мраке. Она толкала меня вперёд своими вопросами, своей верой, своим доверием — так, что я сам начинал верить, будто могу быть кем-то другим, не чудовищем в тени, не клинком мести, а мужчиной. Её мужчиной.

Её мужем.

Дом. Дети. Смешной белый заборчик.

Чёрт, даже в голове это звучало нелепо. И всё равно — я видел это. Позволил себе видеть. Позволил себе представить.

Это была её вина. И… моя. Потому что я позволил.

А потом — вина моей матери. Вина женщины, которая не смогла вырваться из собственной клетки, не пошла в полицию, не нашла выхода. Почему она ничего не сделала? Почему позволила этому случиться?

Потому что им нужен был я.

Она умерла из-за меня.

Медведь умер из-за меня.

И внезапно эта мысль стала всепоглощающей: я — проклятие. Ходячая чума, расползающаяся по чужим судьбам, оставляющая только боль и разрушение.

Сэм заслуживала другого. Заслуживала света. Мужчину, который смеётся легко и часто, который дарит спокойствие, а не кошмары. Человека, который делает жизнь мягче, а не превращает её в поле битвы.

Но я не хотел отпускать её. Не хотел, чтобы она уходила, чтобы исчезала из моей реальности так же внезапно, как появилась.

Что за идиот.

И что потом? Что я, чёрт возьми, думал? Она стала бы моей спутницей? Женщиной, живущей среди смерти, среди тьмы, среди кровавых следов, которые я тянул за собой?

Если бы я ушёл. Если бы бросил всё. Перестал преследовать Коннора, отказался от мести. Смог бы я? Имел ли я право оставить неотомщёнными смерть матери? Смерть Медведя?

Они заслуживали большего.

Мои мысли резко оборвались, когда в сгущающихся сумерках что-то белое мелькнуло передо мной. Маленькая точка чистоты в грязном, мрачном мире. Я остановился. Склонился. Среди иссохших ветвей трепетал белый цветок плюмерии, его лепестки раскрывались ко мне, словно он пытался заговорить.

Я опустился на колени и коснулся его пальцами. Такой чистый. Такой беззащитный. Такой неподкупно красивый.

Как Сэм.

Я сорвал цветок и покрутил его между пальцами — как хрупкую идею о жизни, которую я никогда не смогу ей дать.

Она заслуживала любви. Жизнь, в которой её смех част — а не редкость. Человека без моей тьмы внутри.

Я резко поднялся.

Что я сделал? Что, чёрт возьми, со мной было? И что, чёрт возьми, я собирался делать дальше?