Ее наемник

35

СЭМ

Темп Романа становился почти мучительным — неумолимым, как сама дикая природа, через которую мы пробирались. Казалось, что он не замечает ни капризов рельефа, ни того, как мои ноги подкашиваются после бесконечного подъёма, ни того, как влажный воздух давит на грудь тяжёлой, липкой пеленой. Мы провели послеобеденные часы на горе, поднимались всё выше, туда, где даже ветер, казалось, уставал дышать. Но Роман не сдавался и не уменьшал шага — будто его движение подпитывалось чем-то гораздо более глубоким, чем просто стремление выбраться к людям.

Влажность, от которой хотелось кричать, всё же была ничем в сравнении с насекомыми, свивающими вокруг нас живой, жужжащий смерч. Они лезли под одежду, под волосы, в глаза, и каждый удар по коже оставлял липкое раздражение. Роман будто и этого не замечал — его пальцы крепко держали мою руку, словно между нашими ладонями существовал единственный в этом лесу прочный мост. Он тащил меня вперёд так, будто от его решимости зависело нечто большее, чем просто наш путь к аэропорту.

После того, как я нашла тело его друга, он стал другим. Его тёплая, пугающе-нежная открытость исчезла, стянулась обратно в ту ледяную оболочку, которую я увидела в первый день нашего побега. Он погрузился в молчание — тяжёлое, как гроза, готовая сорваться с небес. Я чувствовала, как внутри него растёт буря. Отец Коннора Кассана убил его мать. Теперь — Коннор или кто-то из его людей — убил его друга. Я знала: вопрос о мести больше не стоял. Вопрос был только в том, сколько боли один человек способен причинить другому, прежде чем почувствует хоть какую-то тень удовлетворения.

Когда мы шли, над джунглями сгущались облака — плотные, почти металлические, с темными прожилками, которые казались молниями ещё до того, как вспыхивали. В воздухе было нечто, что ощущалось кожей — тягостное, зловещее, словно сама природа понимала, что между нами больше нет той тихой связи, что возникла в звёздную ночь у реки. Роман дышал яростью, а я — страхом, но между этими двумя состояниями была ещё пустота, в которую я боялась заглянуть.

Я уже почти решилась попросить остановиться, попросить минуту, хоть секунду передышки, когда Роман резко развернулся, сильным рывком потянув меня за руку, и повёл через густые, переплетённые заросли. Я едва успевала следовать за ним, пока он раздвигал лианы и ветки, словно ничего не стоили эти природные цепи. И вдруг — деревья расступились. Мир перед нами раскрылся так внезапно, будто мы вышли из тёмной комнаты в залитый грозовым светом храм.

Мы стояли на широкой плоской скале, выступающей из утёса. Ветер ударил в лицо, будто пытаясь предупредить о чем-то неминуемом. Я подняла взгляд на тяжёлые, гневающиеся облака, вращающиеся над нашими головами, и по моей спине прошёл холодок. В тот день в воздухе действительно присутствовало что-то третье — не человек, не зверь, а сама тень зла.

Роман подошёл к краю уступа, осматривая вдали равнину. Там, ниже, лежали фрагменты цивилизации — выровненная земля, какие-то правильные линии, намёки на поля или дороги. Дальше был аэропорт. Дальше — конец нашего пути. И, возможно, конец того странного, хрупкого «мы», которое едва успело родиться между двумя беглецами.

— В шести милях к востоку отсюда маленький город, Тенедорес, — сказал он. — Там Медведь должен был встретиться с нами.

Там же — Роман должен был «оставить» меня.

Он говорил спокойно, ровно, но от этих слов внутри меня что-то надломилось. Мужчина, с которым я сидела у костра, слушала дыхание реки и чувствовала, как его рука касается моей, исчез. Вернулся прежний Роман — жёсткий, отстранённый, человек, который будто бы не позволяет себе чувствовать. Я снова стала для него не человеком, а задачей, обязательством.

Я и представить не хотела, что он не полетит со мной домой. Но, видимо, это было лишь моей иллюзией.

— Я сама доберусь до аэропорта, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо. — Как только мы попадём в город.

Он повернул голову резко, будто я оскорбила его сам факт мысли.

— Нет, я провожу тебя до него. Там тебя встретит один из моих людей и доставит в нужное место.

— Кто? — спросила я.

— Кто-то, кто не сдох.

Он прошёл мимо, не дав мне времени даже обдумать его слова, и начал спускаться вниз, цепляясь за толстые лианы. Я только и могла — следовать, чувствуя, как сердце грохочет от крутизны склона.

Мы достигли узкого уступа, скрытого под нависающей породой утёса. Между корнями и ветвями зияла маленькая, почти незаметная пещера — вход такой тесный, что взрослому человеку приходилось лезть на четвереньках. Она напоминала раскрытую пасть, готовую проглотить нас.

— Откуда ты знаешь про пещеры? — спросила я, когда он указал мне идти туда.

— Изучил геологическую карту. Здесь мы и переночуем. Утром сразу двинем в путь. К полудню ты будешь в аэропорту. До ночи — дома у матери. Оставайся здесь.

Роман включил фонарик и прополз внутрь, а свет отскакивал от стен, будто скала сама пыталась ослепить нас. Я последовала за ним, чувствуя коленями холод камня и стараясь не наступать на острые кусочки слежавшегося ила.

Пещера расширялась в крошечную камеру — достаточно большую, чтобы Роман мог выпрямиться. Воздух был прохладным, камни приятно сухими. Я подумала, что любое дикое существо выбрало бы это место, чтобы спрятаться от мира.

Мы молча готовили лагерь. Тишина между нами была густой, давящей, как туман. Ни прикосновения. Ни попытки встретиться взглядом. Будто всё, что было между нами ночами ранее, растворилось без следа.

Позже Роман сделал то, чего не делал ни разу с момента, как спас меня: он оставил меня одну. Оставил пистолет на моих коленях, протянул нож… и ушёл ловить рыбу к реке, даже не оглянувшись.

И впервые с того дня, как он вытащил меня из лап смерти, я свернулась в крошечный комок, обняв себя руками, и уснула в слезах — тихо, чтобы даже камни не слышали.