Ее наемник

51

РОМАН

Когда я вырулил из-за деревьев на узкую грязевую дорогу, красный грузовик взвизгнул под натиском моей ярости, будто чувствовал, что я веду его не просто за машиной, а за последним дыханием смысла, которое оставалось у меня в груди. Густые капли дождя, тяжелые от багрового зарева уходящей грозы, стекали по лобовому стеклу ленивыми, почти издевательскими струями, скрывая дорогу от моего взгляда так, будто сама природа пыталась встать между мной и той, без которой я больше не мог существовать. Туман, низкий, плотный, похожий на расползающийся дым после пытки, стлался над землей и поднимался к кронам деревьев, создавая иллюзию, что мир растворяется, теряет очертания, погружается в вязкую пустоту.

Я ехал слишком быстро для такой дороги. Слишком быстро для человека, которому дорога жизнь. Но мне не нужно было ни жизни, ни дороги. Мне была нужна только она — и этот судорожный, почти животный голод увидеть её снова разрывал меня изнутри. Я ощущал, как отчаянное желание вернуть Сэм, вернуть её дыхание, её тепло, её взгляд, превращается во что-то гораздо более глубокое и тёмное, чем любовь или страх. Это была одержимость, болезненная, кипящая, растущая, словно она впиталась в каждую клетку моего тела и начала управлять мышцами, нервами, сердцем.

Грузовик занесло на резком повороте, и влажный гравий брызнул в стороны, шумно ударяясь о стволы деревьев, будто в лесу кто-то стрелял в меня. Но я не сбавил скорость, не позволил себе ни одного вздоха слабости. Где-то впереди, среди клубящегося тумана, дрожали два тусклых, едва различимых красных света — как глаза хищника, затерявшегося между теней.

Я толкнул педаль газа до пола, чувствуя, как подо мной содрогается весь кузов, пока я не оказался почти вплотную к их бамперу, и только тогда ударил по тормозам. В этот же миг, в самой густой части тумана, словно из глубины другого мира, прорезался звук — не просто крик, а вопль, пропитанный отчаянием и ужасом.

Сэм.

Этот звук прошёлся по мне, как раскалённый нож, оставляя след, от которого не было спасения.

Я вылетел из грузовика, дверца сорвалась с петель и отлетела в сторону, но я её даже не заметил. Туман обволакивал меня плотной, удушливой завесой, и сирена открытой двери, разрывающая воздух, звучала как предупреждение о том, что я был уже не человеком, а чем-то гораздо опаснее.

Постепенно, словно сцена проявлялась в химическом растворе, передо мной возникло место аварии. Чёрный седан был наполовину в кювете, глубоко вдавленный в ствол дерева, и двери со стороны водителя и пассажира распахнуты так широко, будто машины пыталась кричать вместе с ней.

Никого внутри.

— Сэм! — вырвалось из меня, и я почувствовал, будто этот крик разрывает лёгкие.

— Роман!

Я застыл лишь на долю секунды, а потом рванулся на звук, как будто этот голос был единственной ниточкой, ещё удерживающей меня в мире живых. Я двигался почти вслепую, но мне не нужно было видеть — я чувствовал её присутствие, как чувствуют звери запах крови, и эта примитивная, болезненная тяга вела меня куда точнее, чем зрение.

Из тумана возникла рука. Затем — очертания головы, плеч, тела. И моё сердце, которое до этого билось в бешеном ритме, вдруг застыло на мгновение, будто пытаясь осознать то, что я видел перед собой.

Он.

Лукас.

Коннор.

Брат по крови, но чужой по всему остальному.

Человек, чьё лицо было зеркальным отражением моего собственного — отражением, искажённым и обесцвеченным, будто кто-то повторил мою копию, но залил её грязью, ложью и безумием. Теперь я понял, почему охранники приняли меня за него. Мы оба были вырезаны из одной генетической ошибки, из одного проклятия, из одной крови, которая принесла слишком много боли всем, кто хоть раз встал на нашем пути.

И он сидел на ней. Его колени вдавливали её в грязь, его руки сжимали её тело, её платье было изуродовано землёй, копотью и страхом. Она извивалась под ним, боролась, старалась вырваться — но он подавлял её весом, как палач, который получает удовольствие от медленных, мучительных движений.

Что-то медленно, холодно и окончательно сломалось во мне. И в эту секунду я понял, что по-настоящему стал собой. Не мужчиной, не агентом, не сыном — а существом, созданным лишь для одного: уничтожить всё, что угрожает ей. Охранять её. Вернуть её к себе. Сделать всё, чтобы она никогда больше не оказалась в чужих руках.

Мир вокруг перестал существовать. Остались только её дыхание, её страх, её жизнь, которую этот ублюдок пытался забрать, и моя неумолимая решимость сорвать ему голову за то, что он посмел к ней прикоснуться.

Он разрушил мою мать. Раскрошил моё прошлое. Уничтожил сотни жизней. Мучил, продавал, ломал — и всё это я мог бы ещё как-то заставить себя вынести.

Но то, что он сейчас делал с ней…

Это было тем пределом, за которым я переставал быть человеком.

И именно в этот миг я понял, что нет той тьмы, куда я не зайду ради неё. Нет той крови, которую я не пролью. Нет той части себя, которую я не уничтожу, если это даст ей шанс вздохнуть.

Потому что она — моя, даже если однажды передумает.

Потому что она — смысл, за который я готов выжечь весь мир.

Потому что я был создан, чтобы защищать её, обладать ею, а тот, кто посмеет её ранить, должен исчезнуть из жизни, из памяти, из самой истории.

И Коннор Кассан только что сам подписал себе приговор.