Фанат. Мой 2007-й

Глава 19

Интересно всё-таки человечий мозг работает. Сколько раз замечал за собой такое: просыпаешься в незнакомом месте и прежде, чем открыть глаза, сперва чувствуешь, как паникует твой внутренний компас. То есть ты как будто примеряешь ощущения от лежания в родной кровати на то, что с тобой сейчас происходит, и одной лишь вестибуляркой тут же понимаешь — что-то не то.

— М-м-м? — приоткрыв один глаз, я уставился в потолок.

Белый, чутка потрескавшийся и залитый тёплым оранжевым светом. Ниже крашенная голубой краской стена, и в краске этой безошибочно угадывается казённость. Либо школа, либо больница, либо контора какого-нибудь ЖКХ. А хотя чего это я несу такое? Откуда у меня вдруг появились опции? Больница, конечно же.

— М-м-м, — я чуть приподнялся на локтях, и пружины койки тут же отозвались скрипом.

— О, — раздался радостный шёпот слева. — Очнулся.

— Здрасьте, — сказал я первое, что пришло в голову.

А на соседней кровати тем временем лежал мужик лет пятидесяти с густыми седыми бакенбардами и загипсованной аж по самое не балуй ногой. Это же в скольких местах надо было умудриться её переломать, чтобы прям вот так? В тестомес он её засунул, что ли?

— И тебе не хворать, — улыбнулся мужик. — Зовут как?

— Лёха.

— А я Эдуард.

На носу у Эдуарда были очки, на тумбочке рядом кружка с чем-то горячим и дымящимся, а в руках «Тёщин Язык». Отдыхал мужик хорошо, короче говоря. Вот только явно мучался бессонницей — кругом тишина как в могиле, из освещения только его настольная лампа с глухим абажуром, а за окном ночь.

— Сколько времени? — спросил я, пытаясь проморгаться.

— Светать уж скоро будет. Пойду скажу санитарке, что ты проснулся, — мужик отложил сканворды и потешно заёрзал на кровати, пытаясь встать.

Бегун, ага. Марафонец.

— Не надо, — улыбнулся я, сел и спустил ноги с кровати. — Спасибо. Сам вроде бы в состоянии…

И кстати! Насчёт состояния. Тут я хорошенько прислушался ко внутренним ощущениям, и понял, что чувствую я себя… да превосходно, чего уж там? Свеж, бодр, полон сил, как будто новенький. А оно ведь и понятно. Я пускай не врач, но два и два сложить могу и прекрасно помню, что случилось во Пскове.

Я ведь от кровопотери потух, верно? Верно. А значит и лечили меня соответствующим образом — переливанием. Доливанием, точнее говоря. Свежая кровушка, да плюс живительный физраствор. По венам растекается приятное тепло, а во рту стоит металлический привкус — ну точно же. А вот и катетер торчит.

— Так…

Что ещё? Сбитые кулаки бережно обработаны зелёнкой, а на груди, — справа и снизу, — наложена широкая повязка. Что характерно чистенькая, даже без намёка на кровь. Итого: задел меня Егорка несмертельно, но вот эта моя тема со слишком бодрым кровообращением на сей раз сыграла против меня. Вот и отрубился.

— М-м-м, — я осторожно пощупал повязку.

Больно, но так. Едва-едва. Тут гораздо более неприятные ощущения от того, что сама повязка кожу стягивает. Короче говоря, и жить буду, и любить смогу, и в строй если потребуется вернусь. Но вопросы всё ещё остаются.

— А мы где? — спросил я у Эдуарда шёпотом. — В смысле… город какой?

— Ха! — мужик снял очки и лукаво присмотрелся ко мне. — Придуряешься? Типа память потерял? От армии косишь, что ли?

— Нет, — я тоже хохотнул.

И поймал себя на том, что мне в целом сейчас очень хочется смеяться. Вот только не под действием препаратов, само собой, а из-за прекрасного самочувствия и какого-то тотального, всеобъемлющего счастья. Наступило двадцать второе октября 2007-го года, и братья Самарины встретили его живыми. А это значит что? Это значит, что надуманное проклятие рассыпалось в труху и мой личный «пункт назначения» может идти прямиком в жопу.

Лёха сказал — Лёха сделал. Красавчик же!

Да ещё и приятный бонус себе урвал. Какой? Да вот же! Царапина от ножа быстро заживёт, шрам украсит, а память об этом приключении останется навсегда. Память, выводы, общее прошлое. Я ведь теперь и с братом ещё роднее стал, и с пацанами своими сплотился, — ну когда нам ещё в таком замесе поучаствовать придётся?

— Эй! Чего «нет»-то? — спросил Эдик, глядя на то, как я давлю счастливую лыбу.

— Что? — а я ведь действительно отвлёкся и чуть было не забыл про вопрос. — А! Извиняюсь. Нет, память я не терял и от армии не кошу. Меня же с поезда сняли, вот я и не знаю теперь, где нахожусь. Сознание ещё во Пскове потерял.

— Во Пскове? — серьёзно спросил Эдуард и прокомментировал: — Нихрена себе тебя занесло.

А я, признаться, не понял как на это отреагировать и просто дождался следующей его реплики:

— Ну поздравляю, Лёх, ты в Мытищах.

— Чего⁈ — аж вслух вырвалось.

Это я что же, родную Центрально-Разделочную не узнал? А хотя… немудрено оно, конечно. Осмотревшись вокруг повнимательней, я понял, что нахожусь в палате не для простых смертных. Я ведь раньше в ЦРБ всего два раза лежал, и оба раза со мной особо не заморачивались — бросали в комнату на дюжину коек со стеклянной, как в аквариуме, стенкой.

И это в основных корпусах. В инфекционку, насколько я слышал, вообще лучше не попадать.

А вот тут всё совсем не так. Уважительно закрытая дверь в коридор — это как минимум. Кондей на стене висит, пластиковые стеклопакеты, и даже элементы декора имеются. Вон, фикус на подоконнике стоит. В самой палате четыре места — я, Эдик, и ещё двое завернувшихся в кокон мужиков, которые сейчас спят.

Ну и как жирная точка в моих размышлениях — это сама кровать. Без огромной дыры на уровне жопы, в которую за ночь утекает матрас. Фантастика! Или… быть может, это у нас в ЦРБ такое хирургическое крыло? Или я в травме?

А хотя стоп. Нет-нет-нет, здесь явно что-то другое.

— Мытищи, значит? — я встал и аккуратно потянулся.

И вот это самый главный нежданчик, честно говоря. Ведь по логике вещей меня должны были снять с поезда в Великих Луках — на первой же после Пскова остановке. Вероятность того, что проводница просто смирилась с тем, что у неё в купе истекает кровью безбилетник стремится к нулю. Она же наверняка какую-то ответственность за пассажиров несёт. Ей вообще к чему эти проблемы?

Загадка, стало быть. Которую, как мне кажется, я разгадаю очень скоро.

— Так…

На тумбочке у изголовья лежал разряженный в труху сонэрик. На стуле в ногах чёрный пакет с белым мишкой и надписью «BEAR BEER», в который были комком упакованы мои вещи. Сам же я сейчас был одет в застиранную хлопчатобумажную пижаму и… да, трусы на месте. А вот тапок, по всей видимости, не положено.

— Пойду, — сказал я Эдику. — Поищу кого-нибудь.

— Чувствуешь-то себя как? — на всякий случай уточнил сосед. — В обморок не отъедешь?

— Не-не, — улыбнулся я. — Нормально. Разомнусь заодно.

Чтобы никого ненароком не разбудить, я как мог аккуратно открыл дверь и выскочил из палаты. А дальше всё как в песне — тёмный мрачный коридор, я на цыпочках, как вор. Хотя не такой уж и тёмный он на самом деле. На лестничных пролётах свет горел и его хватало, чтобы ориентироваться.

Дежурный пост был вроде бы пуст, а вроде бы и нет. На стуле, откинувшись на спинку и укрывшись белым халатом, посапывала санитарка лет пятидесяти. Перед ней на столе лежал журнал и стояла кружка с чаем, который уже подёрнулся плёночкой.

— Так…

Будить не вижу смысла. Она мне самых главных ответов не даст, а только в палату обратно загонит. И надо мне сейчас шуровать в приёмное отделение — интуиция подсказывает, что если кто-то из моих дежурит в больнице, то именно там.

По пустым коридорам и лестницам, я пробирался вперёд. Сперва наугад, а затем и на слух — всё-таки приёмное никогда не спит. Под конец повстречался с уборщицей, которая наругала меня за то, что хожу босиком, и наконец-то вышел в длинный коридор отделения.

И не ошибся. Вот они — Денис и Жорович — спят, накрывшись куртками. Как я и думал, у Дэна на лице проступил добрый фингал в цветах армейцев, у Жоровича рука в гипсе. Пару минут я просто стоял и улыбался, глядя на них, и лишь потом решился растормошить брата.

— М-м-м?

— Дэн, вставай, — шёпотом сказал я. — Мы как сюда попали?

— Лёх!

Раздался взрыв на дне сопливого болота. Видать, братишка нехило за меня перепугался. Тут же ото сна очнулся физрук, и тоже начал причитать о том, как он рад что всё хорошо закончилось. Обнимались, жали руки, приятности говорили. Вот только ответов… ответов мне никто так и не дал. Сперва нужно было пережить вот этот, самый эмоциональный момент.

— Тапки! — Денис сунул мне белое махровое недоразумение, явно купленное прямо тут, на месте. — Тапки надевай!

Ну а я и надел. Примерно тут же мне отчаянно захотелось хлебнуть свежего отдыха. Жорович нарядил меня в свою куртку, и мы втроём вышли в небольшой внутренний дворик, что служил больным местом для курения. Ночь была холодной и по городским меркам на удивление звёздной. После больничной духоты лёгкие аж обжигало кислородом.

— Ну? — спросил я у ребят. — Рассказывайте уже. Почему я здесь?

Итак! Со слов брата и Жоровича, дело было так:

В состоянии аффекта и якобы по моей личной просьбе, — что-то я такое припоминаю, да, — меня начали спасать от ментов. Зачем и почему думать не стали, но всё что ни делается — всё к лучшему. За минуту до отправления ребята затащили меня в купе к Жоровичу и Злобоглазу, где я окончательно отрубился.

Крики, визги, старая добрая паника. Проводница очень негодовала по поводу того, что ей заляпали кровью постельное и как итог — отзвонилась на следующую остановку. Там-то меня и приняла бригада скорой помощи города Великие Луки.

Дальше часть фанатья отвалилась, но эти двое тоже сошли с поезда и последовали вслед за мной в больницу. Там меня вполне ожидаемо зашили и прокапали, ну а вот дальше уже начинаются чудеса.

Повезло аж дважды.

В первый раз, когда Великолукинский врач оказался пьян. Сделал-то мужик всё чётко, — не придерёшься, — но потом начал рассуждать о том, как меня оформлять. И благодаря науськиваниям Дениса пришёл к выводу, что несмотря на ножевое ранение, привлекать милицию совершенно ни к чему. Итого: врач бухой на рабочем месте, а я со слов Дэна никаких претензий к обидчику не имею.

И это, признаться, действительно так. Заявлением больше, заявлением меньше, Егору всё равно настала жопа. А в моей жизни от этой кляузы ровно ничего не изменится.

Но то лишь первое везение. Второе тоже оказалось связано с грехом — главврач оказался отзывчив на деньги в конверте. Выслушав историю моих сопровождающих и удостоверившись в том, что Денис действительно мой брат, он быстренько подмахнул нужную бумажку и меня оформили как «транзитного». Выделили машину и по пустым ночным дорогам доставили сюда. Зачем?

— Чтобы ты там один не лежал, — объяснил брат.

За что ему огромное спасибо. Действительно, приятного в этом было бы мало.

— И давно мы приехали?

— Не поверишь, — физрук улыбнулся, а затем глянул на наручные часы чуть ниже гипса. — Примерно полчаса назад. Мы едва задремать успели.

И да, теперь всё действительно сходится. За время рассказа все звёзды уже ушли с небосклона и где-то на востоке забрезжил новый день. Семь утра. Город просыпается.

— Звиняйте, — протолкался мимо нас помятый взъерошенный мужик в халате, встал чуть поодаль и закурил.

— Большая взятка-то? — уточнил я у физрука. — Много сунули?

— Ой, — отмахнулся Чантурия. — Не бери в голову.

— И всё-таки?

— Не смертельная, Лёх. Все ребята решили скинуться, так что с носа вообще копьё получается.

— «Все»? — уточнил я, поёжился от холода и мотнул головой, мол, пойдёмте внутрь. — А «все» это какие?

— Мои, твои, — пожал плечами Жорович. — Все, кто на махаче побывал. Ты же это… герой теперь. Локальная знаменитость. Не в курсе ещё?

— Нет, не в курсе, — хохотнул я. — А с чего это вдруг я?

— Ну а кто ж ещё?

Скромничаю? Отчасти. И на самом деле я понимаю, о чём сейчас зашла речь. Дело ведь в чём? В реально экстремальных ситуациях не у всех варит голова. А бОльшая часть из тех, у кого варит, не всегда находит в себе смелость решить за всех и уж тем более взять на себя ответственность за чужое здоровье. В моём же случае это произошло без внутренней борьбы и рефлексии. Как? Почему? А вот хер его знает. Человек, наверное, такой. Действовал так как действовал и решал так, как решал. И чего тут дальше думать? Чего жевать уже разжёванное?

Но народная молва уже пошла. Победители писали историю, и в этой истории я был брутальным полководцем, что в пылу битвы раздаёт чёткие указания.

— Кто решил занять оборону в переулке? — Дэн явно гордился. — Кто запретил нашим убегать с Металлистов? И кто эту каменюку в проходную бросил?

— Смирись, Самарин, ты теперь городская легенда.

— Приятно, — улыбнулся я, по памяти шагая обратно к своей палате. — Прошу вас, не останавливайтесь. Хвалите меня ещё, — и тут вдруг вспомнил что ещё хотел спросить: — Кстати! А палата такая козырная у меня откуда взялась? Тоже скинулись, что ли?

— Ага, — ухмыльнулся Чантурия: — Чтобы легенда в комфорте лежала.

Тут мы поднялись на нужный этаж, и на встречу нам выбежала санитарка, — та самая, что совсем недавно спала над чаем с плёночкой. В глазах ярость, а в руках швабра.

Выхватили все.

Я за то, что утёк без спроса из отделения, а ребята за то, что без спроса в это самое отделение припёрлись. Натоптали своими говнодавами, и вообще неизвестно какую инфекцию занесли.

— Ну дайте хоть пообщаться-то по-человечески.

— В приёмные часы приходите, и общайтесь сколько вам влезет! Хватит топтать!

— Всё, — брат протянул мне руку. — Давай, днём зайдём. Зарядку для телефона принесу и вкусного чего-нибудь.

— Спасибо, — кивнул я. — Кстати, а родители уже в курсе?

— Пока что нет.

— Ну ты там это… сгладь углы как можешь, ладно?

— Постараюсь.

— ХВАТИТ!!! — санитарка перешла на ультразвук. — ТОПТА-АА-ААТЬ!!!

— Уходим-уходим.

Брат с Жоровичем последний раз похлопали меня по плечу и исчезли, а сам я двинулся в свою палату. Не знаю точно, как оно заведено, — и вряд ли узнаю до первого обхода, — но предполагаю, что лежать мне тут теперь не меньше пары недель.

И надо бы обживаться на новом месте.

За время несознанки я выспался на неделю вперёд, так что теперь — отдыхать и думать, думать и отдыхать. За всей этой беготнёй вокруг Дениса я, кажись, не совсем чётко осознал, что за чудо со мной произошло. Шанс повторно прожить жизнь — это же… ну нихрена себе, верно⁈ И теперь, когда от сердца наконец-то отлегло, будущее виделось мне особенно ярким. Молодость, сука! Жизнь! Опять-таки крипта где-то впереди, что уже вселяет веру в будущее.

Но сытно и богато жить хочется уже сейчас, а для этого нужно пахать. Ну… либо что-то такое вспомнить.

И пусть это прозвучит немного наивно, но прямо здесь и сейчас, посередь больничного коридора платного отделения мытищинской ЦРБ, я всерьёз решил учиться медитировать. Что-то ведь должно было остаться в мозгах от «прошлой-будущей» жизни, и благодаря списку это что-то наверняка можно расковырять. Не могло же испариться всё без остатка. Или могло? Надо бы учебник какой по теории попаданчества вымутить? Интересно, есть такой?

Итак!

В дальнем от меня конце коридора появилась тучная повариха в высоком колпаке — милота неописуемая, как будто из старого советского мультика сбежала. Тут же противно задребезжал столик из заржавевшей нержавейки, на котором стояли дымящиеся кастрюли с надписями. Ну… такими. Грубыми. Красной краской. Отсюда не вижу, что именно написано, но предполагаю, что «ЩК-3», «ХЦ-7» или «ГОВНИР». Что это означает я не знаю, но могу поспорить, что внутри каша. Да-да. Определённо каша.

Короче говоря, отделение потихоньку просыпалось. В сотый раз извинившись перед санитаркой, я двинулся в свою палату.

— О! — обрадовался мне Эдуард, как родному. — Вернулся!

К этому времени он уже застелил постель, докостылял до раковины и как раз выдавливал пасту на зубную щётку. Однако по такому случаю решил чуть отложить мыльно-рыльные процедуры и представить меня соседям.

— Мужики, это Лёха, — сказал он. — Лёха, это мужики. Это у нас Виктор Саныч, а это…

— Толя, — выдохнул я.

— Хм-м-м, — нахмурился Эдик. — Вы знакомы, что ли?

А мы ведь действительно были знакомы, — пускай и в одностороннем порядке. В углу на кровати сидел он. Точно он! Даже несмотря на заплывший глаз, широченный пластырь и пижаму вместо серого делового костюмчика, я просто не смог его не узнать.

Толя.

Он же Анатолий Арсеньевич Жаров, брат-близнец Николая Арсеньевича Жаровича, — тот самый мужик, которого я вытащил из покорёженной Камри.

— Здрасьте…