Фанат. Мой 2007-й

Глава 20

Передо мной стояла хлебница и две тарелки. В одной плескались жиденькие щи, а во второй горочкой лежала гречка с гуляшом. И гуляш обязательно стоит отдельного упоминания — два кусочка растушеной до состояния волокнистого облака говядины в соусе из бульона и муки, но… чёрт! Почему это так вкусно⁈

— … неуверен, насколько это правда, — Эдик заговорщицки понизил голос и оглянулся по сторонам. — Но один из старожилов, тот, что у нас в палате до тебя лежал… так вот он говорил, что однажды видел в столовой сливочное масло.

Прозвучало, как предание старины. Или легенда о златом Китеж-граде, что является только избранным.

— Ух ты, — я как мог попытался восхититься, а следом напал на щи. Резко, технично, вероломно.

Итак! В столовой стоял приглушённый монотонный гул: звяканье ложек, шарканье тапочек, обрывки разговоров о болезнях и выписке.

В ЦРБ наступил обед. И к этому времени я уже успел объясниться с Толей Жаровым — мол, так и так, это я вас спас. Мужик сперва не поверил в такое совпадение, и даже принял новость с вызовом, — возможно думал, что я решил его на что-то развести. Но после демонстрации мною визитки и звонка собственному брату резко переменил настроение. Руку жал, говорил «спасибо», и так растрогался, что чуть было даже не заплакал. Смахнул что-то с ресниц невзначай, как будто соринка попала.

Хороший дядька. Видно, что бывалый и жёсткий, но при этом очень простой.

Как он сюда попал? Вопрос интересный, а вот ответ не очень. Точно так же, как и я сам — сунул врачам денежек и перевёлся поближе к дому. Ведь то, что братья Жаровы работали на «Балашихинском Бумажном Заводе», вовсе не обязывало их жить в Балашихе. Всё-таки должности у братьев были руководящие, и большинство вопросов можно было решить по телефону.

А Толя так вообще на пенсию собирался и буквально недавно въехал в ферзёвую мытищинскую новостройку — ЖК «Гулливер». Боюсь ошибиться, но на моей памяти это первый дом в городе, у которого весь первый этаж заточен под коммерческую недвижку — магазины всякие, кафешки, детские секции. Подмосковная буржуазия, короче говоря.

Ну и вот. Анатолий Арсеньевич перевёлся в ЦРБ, чтобы быть поближе к жене.

— Передай хлеб, пожалуйста, — попросил Жаров.

Я подвинул ему пластиковую хлебницу. Он внимательно выбрал кусочек чёрного кирпича, на котором было побольше «горелого», взял кусок, отщипнул от него немножко и отправил в рот. Не откусил то есть, а именно отщипнул пальцами. Уж не знаю почему, но в этом простом действии мне привиделась какая-то основательная, неторопливая… мудрость?

В столовую мы пришли втроём. Я, он и Эдик. Не понимаю пока, по какому принципу людей помещали в платную палату, но наш четвёртый сосед, — тот самый Виктор Саныч, — сильно отличался от нас по профилю болячки. В то время как все мы были так или иначе травмированы, тот мучился камнями в почках — болезнью тихой, но коварной.

Кроме соли, никаких ограничений в плане питания у него не было, и он был бы только рад пообедать вместе со всеми, однако за несколько минут до выхода его прихватило. Мощно причём. Так что когда мы уходили в столовую, Виктор Саныч как раз орал в подушку, а медсестричка уже заносила над ним шприц с обезболом.

— Кхм-кхм, — Жаров утёрся салфеткой и отодвинул от себя пустую тарелку. — Лёш, а ты кем трудишься-то?

Он задал вопрос так, будто переходил к главному пункту повестки дня. Разговор о жилье, здоровье и быте был лишь прелюдией, а вот теперь начинался деловой разговор. В глазах Жарова мелькнул тот самый оценивающий блеск, который, наверное, видели перед собой десятки подчинённых на его заводе.

И да! «Кем трудишься?» Какой же правильный вопрос, однако! Как там у классика было? «Никогда ничего не проси, сами придут и всё дадут».

— Уволился буквально на днях, — сообщил я. — Телефонами торговал.

— А дальше куда?

— Не знаю пока что, — сказал я.

Сказал и подумал: а чего, собственно говоря, теряться? Кто бы там что ни говорил, а скромность — это нихрена не благодетель. В заискиваниях тоже мало чести, а потому нужно говорить прямо в лоб.

— На самом деле ваш брат, когда давал мне визитку, обещал помочь с трудоустройством, — сказал я, сделав голос ровным и решительным, отчеканивая каждое слово. — И признаюсь честно, отдел снабжения всегда манил меня.

— Ах-ха-ха! — рассмеялся Жаров. — Прямо вот «манил»?

— Уверяю вас, я буквально рождён для этой работы.

— А ты ушлый, — сквозь гречку прокомментировал Эдик. — Далеко пойдёшь, — а сам Жаров сказал, что поговорим чуть позже.

«Чуть позже» в его понимании оказалось сразу же после обеда. Сперва мы помогали Эдуарда дохромать до нашей палаты, а затем спустились в курилку. Жаров закурил, посерьёзнел и начал вещать:

— Ну смотри, — затянулся мужчина. — Взять тебя к нам в отдел я не могу. Во-первых, ты и сам не рад будешь мотаться в Балашиху туда-сюда-обратно. А во-вторых, место хлебное и всё расписано на годы вперёд. Кое-кто ждёт не дождётся, когда я на пенсию уйду. Стервятники, сука, — хохотнул Жаров с какой-то то ли обидой, а то ли презрением.

Сейчас он говорил, глядя не на меня, а куда-то вглубь больничного двора. И помимо прочего в этих его словах прозвучала усталость не от самой работы, а от постоянной, невидимой войны за своё кресло. Клянусь! На мгновение он почудился мне старым седым львом, которого уже окружили, но который ещё чувствует в себе силу дать отпор.

— Понимаешь, Лёх?

— Ага, — кивнул я, однако всё ещё ожидал какое-то «но».

— Но, — тут Толя зачем-то потрогал сломанный нос. — Я ведь тебе действительно обязан. И возможно даже, что жизнью. Так что я тебе подкину одну прибыльную темку…

Слово «темка» из уст седовласого мужика прозвучало так же, как «секс» с мягкой «е» от бабушки-старушки, у которой этот самый «секс» последний раз ещё в другой стране был. Молодится Толян, короче говоря. На одну волну со мной настроиться пытается, что приятно. А главное — многообещающе.

Я медленно кивнул, стараясь придать лицу выражение благодарного интереса. В голове понеслись варианты того, как я могу угодить товарищу закупщику. Явно что-то связанное с откатами, но что? Поставка канцтоваров? Оргтехники? Может, спецодежды какой? Фантазия уже начала рисовать приятные суммы.

Жаров прочитал это в моих глазах и взял небольшую паузу, будто бы для барабанной дроби. Посмотрел на уголёк тлеющей сигареты и закончил:

— … я тебя в базу поставщиков макулатуры внесу.

От таких новостей я чуть было не поперхнулся. Слово «поставщик» — весомое, серьёзное и насквозь пропахшее деньгами, но… макулатура? Серьёзно? В голове сразу же вспыхнули советские плакаты с улыбчивыми детишками в красных пионерских галстуках. Он вообще в курсе, сколько мне лет?

— Шесть рублей за килограмм, — сказал Жаров и поджал губы с таким видом, что речь идёт о семизначных суммах.

Торжественно, блин, сказал! С эдаким пафосом аукциониста, который объявил стартовую цену за «Мона Лизу» или какие-нибудь Уорхоловские разноцветные банки с супом.

— О-о-о-о, — протянул я ради приличия.

— Лучших условий не найдёшь, уверяю тебя. Так что добудешь макулатуру — милости просим. Как привезёшь, с проходной сразу же мне позвони, а то там… позвони, короче говоря.

— Хорошо, — сказал я и постарался удержать благодарную улыбку. — Всенепременно, Анатолий Арсеньевич.

— Ну тогда договорились, Лёх, — Жаров похлопал меня по плечу. — И ещё раз спасибо.

Затем забычковал сигарету прямо о стену, выкинул в урну и пошёл обратно в больницу. Я же остался стоять в задумчивости. Это его похлопывание секундой назад означало: «Дело сделано, долг возвращён, ты больше мне ничего не должен, а я — тебе».

Н-да… вот и помогай людям. Шесть рублей за килограмм.

Ну! С другой стороны, ещё несколько часов назад я даже не подозревал, что встречусь с Анатолием Арсеньевичем в больнице. Так что будем считать, что это была очень энергичная, но пустая поклёвка. И надо бы думать, как иначе заработать на открытие магазина. Времени у меня до начала следующего сезона, то есть на самом деле завались. Первые матчи начнутся только в середине апреля и у меня впереди вся зима.

Каток платный открыть, что ли? Или контору Дедов Морозов на скорую руку организовать? Или ещё чего?

Ладно, придумаю…

— ВЫ С УМА СОШЛИ⁈ — крик санитарки возвестил отделение о начале часов посещения. — ВЫ КУДА ТАКОЙ ТОЛПОЙ ПРЁТЕСЬ⁈ ВЫ МНЕ ТУТ НАТОПЧЕТЕ И…

— Мадам! — раздался насмешливый голос Маркелова. — Вам не идёт такая строгость! — и следом пацанский гогот.

Я же поднялся с кровати, экстренно дожевал презентованную Эдиком печеньку и начал ждать явление ребят. Дождался. Вот только я даже представить себе не мог, что их будет столько. Дверь открылась, первым в палату ввалился Лёня с двумя шуршащими пакетами, а следом раздалось протяжное:

— О-ооо-ооо! — и аплодисменты.

Маркелов, Пряня, Лёня, Жорович со Злобоглазом, брат со своими пацанами и ещё пяток ребят, с которыми я был знаком лишь шапочно, но хорошо помнил по драке на Металлистов. Кто с фингалом, кто с красным как у кролика-альбиноса глазом, а кто как Чантурия с гипсом — побитые, но нихрена не сломленные. Оголтелое, мать его, фанатьё, вернувшееся с выезда.

— Здорова, Самарин! Отдыхаешь⁈

— Это к тебе, что ли? — чуть ли не в один голос спросили Эдик с Жаровым и от греха подальше заползли на свои койки с ногами.

И только Виктору Санычу было наплевать, что в его палату только что ввалилась толпа. Тот лежал, уставившись в потолок, блаженно улыбался и был сосредоточен на… э-э-э… прочувствовании жизни после приступа почечных колик.

— ВЫ КУДА ПРЁТЕСЬ⁈

— Ч-щ-щ-щ-щ-щ, — Андрей прижал палец к губам… вот только не к своим, а к санитаркиным. — Это вам за неудобство, — и вручил ей торт «Прага».

И надо признаться, действие возымело эффект.

— Недолго, — сказала барышня, понизив голос и исчезла, прикрыв за ребятам дверь.

— Ну как ты тут?

Ребята обступили мою кровать. Весёлые, смешливые, молодые. Первым делом Гуляев вручил мне пакеты со ВСЕМ, что только нашлось в магазине. Стратегический запас бичпакетов, чай в пакетиках, банка растворимого кофе, соки, газировки и куча сладкого — от «Алёнки» и развесных вафель до всяких марсов, сникерсов и вагон-вилсов.

— Чтоб не похудел ненароком.

Брательник кинул мне на кровать собранную спортивную сумку со всем самым необходимым, ну а потом…

— Вот ещё, — Прянишников воровато огляделся по сторонам, а затем снял с себя рюкзак и упал на корточки.

Расстегнул настежь, вытащил наружу ещё один чёрный пакет и тут же запихал мне его под кровать. А что там было… ну… я думаю, понятно сразу. Как говорится: одна звенеть не будет, а две звенят не так.

— О! — Эдик от такого перестал стесняться незнакомую толпу и явно повеселел.

И даже Виктор Саныч оживился. Приподнялся на локтях и крикнул о том-де, что кушать мороженное одному не вкусно ни мне, ни тебе, ни ему. И уж тем более, что ему даже врач рекомендовал пить пиво и закусывать арбузом.

Дальше случилось бессмысленное, но чертовски приятное общение. Вопрос ни о чём, ответ ни о чём, взрыв смеха, и всё по новой. Импровизированный конкурс остроумия, у которого нет конца и края. Особый формат общения и особый режим работы мозга, который автоматически врубается, стоит только молодому пареньку попасть в компанию таких же как он пубертатных отморозков.

Следом — воспоминания. Обсасывание выезда от корки и до корки. «А помните, как», «а он мне», «а я ему», «а там ещё», «не, самое прикольное было когда» и так далее. Ну и под конец:

— Короче, — внезапно слово взял Денис и вышел на шаг вперёд. — Мы это… Это самое… Мы тут подумали…

— Давай я? — улыбнулся Маркелов, похлопал малого по плечу и продолжил вещать с ужимками циркового конферансье. — После оглушительной победы родного клуба, мы, гордые мытищинцы, решили официально учредить фанатское движение.

— Фирму? — уточнил я.

— Громко, — ответил Марчелло. — И не совсем в ту степь.

— Чисто чтобы команду поддерживать, — продолжил за него Гуляев. — Барабаны там, знаешь? Кричалки всякие? На выезд по возможности гонять, чтобы ребята видели, что они не одни в чужом городе.

— Звучит здорово, — улыбнулся я. — Правда, здорово. Но стоит, наверное, напомнить вам как знатно мы выгребли во Пскове. И если возьмёмся, то вот таким образом придётся выгребать… сколько матчей в сезоне?

— Двадцать восемь.

— Ну вот и подели на два. Ровно две недели в году нас будут пинать ногами по хлебалу. Кто-нибудь хочет?

Энтузиазм явно приутих. Ребята переглядывались меж собой и недовольно хмурились. Мысль «Самарин зассал» оформилась и уже почти была озвучена вслух, но я такого, конечно же, не допустил.

— Я «за», ребят, — сказал я и встал с койки. — Но при условии, что мы начнём относиться к этому серьёзно. Организация во главе угла. Кто, куда, когда и как? Координация перемещений по вражеской территории вообще должна быть отработана от и до. Все на связи, все друг за друга. Только так…

Про моё малодушие больше никто не думал, но напряжение всё равно не спало. А я продолжил топтать розовые очки:

— И давайте начистоту. Чтобы выгребать меньше или не выгребать вообще, нам нужно тренироваться. Ведь если вычеркнуть Псков, где нам навязали, кто из вас и когда последний раз дрался? По-настоящему чтобы?

А в ответ лишь робкий кашель.

— В школе, наверное? Угадал? Вот только смею напомнить, что в школе мы все по сорок-пятьдесят килограмм весили, и всё это мышиная возня. А сейчас чо? Одним своим выездом, вы нарываетесь на взрослых мужиков, и нужно соответствовать. Жорыч?

— Чего?

— Ты же бокс, вроде бы, преподаёшь?

— Ну почему же бокс? То есть… не только бокс, — Чантурия чуть засмущался. — Я ведь и самбо умею, и муай-тай…

«Ещё и вышивать могу, и на машинке тоже» — пронеслось в голове, уж до того он сейчас стал похож на довольного собой Матроскина.

— Ну вот, значит. Как тебе затея?

— Не понял, — сморгнул Чантурия. — Какая затея?

— Увольняйся уже нахер из школы, — улыбнулся я. — Думаю, каждый из здесь присутствующих в состоянии скинуться по рублю в месяц за твои услуги. И вот тебе уже нормальная человеческая зарплата накапала.

— Ну-у-у-у, знаешь…

— Тебе оно нужно, Жорыч? Реально? Хочешь и дальше с пятиклашками возиться, которых родичи из-под палки заставляют к тебе ходить и на матах валяться? А так и сам, блин, форму наберёшь, и нас погоняешь. Поднимешься на придурках, потом какую-нибудь школу имени себя откроешь. Олимпийцев готовить начнёшь, медали, ордена, пенсия, может даже по телевизеру покажут. Ты подумай, ладно?

— Подумаю, — твёрдо сказал Чантурия. — Но ты же понимаешь, Самарин, да? Решение непростое.

— Так ведь я тебя и не подгоняю. У нас впереди ещё полгода, чтобы в форму прийти. Если первый матч случится выездным, это же вообще боевое крещение. Надо бы ещё автобус где-то раздобыть, что ли?

— Вот! — защёлкал пальцами Марчелло. — Кстати! Вот об этом мы тоже говорили.

— О чём? — не понял я. — О автобусе?

— Не-не-не. Говорили мы о том, что у вас, господин Самарин, врождённые организаторские способности. Так что хочешь ты того или не хочешь, а ты у нас теперь лидер фирмы. Возражения есть? — Андрюха обернулся к толпе. — Возражений нет. Милостиво взываем Лёшку Палыча на княжение. Правь нами безраздельно, мудро и долго. Мы паства твоя, и рать.

— Нас рать! — не удержался кто-то и в палате вновь зазвучал смех.

Не такой беззаботный, как в самом начале, но всё равно. Эмоциональная разрядка состоялась и неприятные темы остались позади. Потихоньку безудержное веселье возобновилось, и тут наперебой пошли фантазии о светлом и весёлом будущем, но санитарка вернулась. То ли уже втрепала «Прагу», то ли отвела моим ребятам время по какому-то своему курсу, в котором торт стоил сколько-то минут.

— Ладно, давай. Звони, пиши, — последним палату покидал Дэн. — Зарядку в сумку положил.

— Слушай, — задержал я его и притянул за руку. — А родичи-то чего?

— А родичи, — брат вдруг уставился куда-то в сторону. — А вот же они.

— Здрасьте, тёть Оль! Здрасьте, дядь Паш!

— Про ножевое никому ничего не говорил, — быстро прошептал брат. — Просто драка, просто сломанное ребро, — и отошёл с дороги.

— Лёш! Лёша!

Ну… мамка — это мамка. Будь мне хоть двадцать один, хоть один, хоть сорок с хреном. На разбеге уже начала слезоточить, кинулась на меня, схватила, зажала, принялась за сопливый невнятный речитатив куда-то в плечо и резво отскочила в сторону, стоило мне лишь ойкнуть, когда она особенно сильно надавали на повязку.

— Всё в порядке⁈

— Всё в полном порядке, мам, не переживай.

— Гхым, — отец поднял бровь и протянул руку. — Что-то ты больно бодрый какой-то для больного. Симулируешь, что ли?

— Ага. Вы это… заходите давайте…

Все мои соседи по палате вежливо поздоровались и срочно занялись каждый своим собственным делом, — а Виктор Саныч, так тот вообще уснул на манер попугая под тряпочкой, за неполную минуту. Я же рассадил родичей на стулья возле собственной койки и имел с ними неловкую беседу.

Причём неловкую в первую очередь для них.

Чтобы родители из поколения моих родителей извинились перед своим чадом? О-о-о-о! Это что-то из области полного солнечного затмения, парада планет или вообще конца календаря Майя. И ещё! Стоит отдать должное Дэну — в нужный момент малой сумел нашарить у себя в штанах яйца. Не знаю, что именно малой рассказал про наш выезд, но явно выставил себя виноватым. Я его, дескать, из драки вытащил… ну или что-то подобное.

Тема довольно быстро замялась, ведь хорошего, как говорится, понемножку. А дальше начался разговор обо всём. Пускай мы с родителями не виделись всего пару дней, чтобы на серьёзных щах обсудить текущий быт понадобилось загреметь в больницу. Не бухчу ни в коем случае! Наоборот. Обожаю я и эти времена, и эти нравы. Есть в них что-то своё, родное.

Итак. Разговор вроде бы, как разговор. Но на всём его протяжении я не мог отделаться от чувства, что с батей что-то не так. Взгляд у Павла Геннадьевича блуждал как с недосыпа, сам он был взлохмачен чуточку больше обычного, и зачем-то постоянно поглядывал на часы.

— Ты странный, — не стал я ходить вокруг да около. — Что-то не так?

— Да нет-нет, — батя тепло улыбнулся. — Всё нормально. Просто работы внезапно навалилось дохерищи. Сейчас на пару недель вообще без выходных уйду, а может быть даже на ночь пару раз останусь.

Хм-м-м… не понял.

— На ночь? — переспросил я, и начал мыслить вслух: — А кто к тебе ночью на собеседование-то придёт? Набор какой-то новый, что ли? Или забастовка случилась и всех поувольняли к чёртовой матери? Ты же эйчар.

— Кадровик, — поправил меня отец, недовольно поморщился от новояза, и принялся объяснять: — Работы не конкретно мне подкинули, Лёш, а всему офису. Цифровизация, мать её, семимильными шагами по планете движется. На завод пришли новые айтишники, и налаживают чего-то там у себя. А нам из-за них теперь придётся всю документацию с момента развала совка в компьютер перебить. О-о-о-ох…

Отец крепко зажмурился и схватился за переносицу. Не чтобы подчеркнуть масштаб звиздеца специально для меня, а искренне. Устало. Да так, что мне его аж жалко стало.

— Вот так, — батя провёл рукой по лицу. — Клянусь, я так от архивной пыли астму заработаю или ещё чего похуже…

И тут я услышал смешок Анатолия Арсеньевича. Можно было бы подумать, что мужик нашёл что-то смешное в книжке, которую как раз читал, но краем глаза я заметил, что Жаров только что отложил её и перевёл взгляд на меня. Улыбнулся в максимальной степени лукаво, а потом ещё и подмигнул.

Так…

Ой! Ой-ой-ой-ой, сука! Понимаю!

— Пап! — я аж с кровати подскочил.

— Ты чего?

— Ничего! Этот архив, про который ты говоришь, он у вас большой, получается?

— Огромный, — вздохнул Павел Геннадьевич, и даже начал на манер рыбака разводить руки в стороны, но понял, что это тщетно и просто махнул рукой.

— А куда вы его потом денете⁈ Ну! После того, как в цифру переведёте⁈

— Да чёрт его знает, — отец пожал плечами. — На помойку, наверное. Или в котельной сожжём. А что такое-то?

— Ах-ха-ха! — уже не скрывая озорства засмеялся Жаров и снова взялся за книжку.

Уж не знаю, умеет ли он читать мысли, но я на всякий случай извинился. И теперь шесть рублей за килограмм макулатуры уже не казались мне такими смешными деньгами…