Гражданская рапсодия. Сломанные души

10 Область Войска Донского, станция Кизитеринка, ноябрь 1917 года

Ближайший лазарет мог находиться в станице Александровской. Однако сердобольная казачка сразу сказала, что в Александровской никакого лазарета отродясь не бывало. Раньше приезжал фельдшер из города, да только с тех пор, как начались разлады во власти, он больше не появлялся. Оставалась Кизитеринка. Фельдшера там тоже быть не могло, но туда ушёл добровольческий поезд, а в поезде мог быть врач, во всяком случае, с Кизитеринки проще всего переправить раненых в Новочеркасск.

Телега застучала колёсами по замёрзшим ухабам. Выстрелы и разрывы за спиной не прекращались. Один раз Толкачёву почудилось, что кричат «ура». Всполошённый ветер пригнал от Нахичевани хлипкие отголоски человеческих голосов, которые вместе с ветром тут же затихли, и кто кричал — красные или свои — да и кричали ли вообще, оставалось только догадываться.

Лошади, исполненные давней рабочей привычки не торопиться, двигались медленно. Над крупами поднимался пар, который тут же намерзал на рыжих ворсинах седым инеем. Толкачёв шёл с правого боку, сжимая в одной руке вожжи, а другой опираясь о край телеги. Когда колесо наезжало на очередную кочку, лицо Ларионова искажалось, и тогда Толкачёв гладил его по плечу. Снять боль или хотя бы уменьшить её это не могло, да и вряд ли юнкер что-либо чувствовал, скорее, это помогало самому Толкачёву мириться с тем, что Ларионов умирает.

По другую сторону телеги шёл Осин. Он низко опустил голову, сосредоточив всё внимание на дороге под ногами. Ему тоже было больно. Он кривился, иногда крепко сжимал зубы, приподнимая верхнюю губу, как будто в оскале, и кашлял тихим сиплым кашлем. Из-под повязки, наложенной второпях и неумело, сочилась кровь. Почувствовав на себе взгляд Толкачёва, Кирилл повернулся к штабс-капитану, улыбнулся вымученно и снова сосредоточился на дороге.

Пока добирались до Кизитеринки, небо посветлело, и тонкие лучи дневного солнца начали уверенно пробиваться сквозь тучи, оставляя в них прорехи — такие же круглые, как отверстия от шрапнели в крышах домов. Один раз навстречу попалась колонна пеших казаков, человек сорок. Шли быстро, в ногу. Толкачёв спросил, нет ли среди них фельдшера. Ответом послужило молчание. Казаки не хотели ни говорить, ни смотреть. Прав Донсков, устали казаки. Толкачёв увидел потом издали, как на развилке они свернули к Александровской, прочь от выстрелов и разрывов.

Толкачёв щёлкнул вожжами, за очередным холмом показалась Кизитеринка.

Станция походила на полевой стан — шумная, суетная. В степи курились полевые кухни, разбавляя чистый воздух серыми дымками. Тут же из шпал и брезента возводили некое подобие склада; возле него уже разгружали тюки и ящики. У перрона шипел паром поезд полковника Хованского, за ним на проходном пути стоял товарный эшелон, а ещё дальше на тупиковой ветке виднелся состав из нескольких пассажирских вагонов третьего класса.

По перрону между будкой обходчика и телеграфом сновали офицеры штаба. Толкачёв подумал в злости: их бы сейчас на ту мёрзлую землю к кадетам, под пулемёты, чтоб почувствовали нутром вкус земли и пороха. Но сразу устыдился своей злости. У каждого в бою своя задача, и штабные офицеры расхаживали здесь не для того, чтобы франтить перед дамами орденами и золотыми погонами, как те прохвосты, что сидят сейчас в ресторанах на Садовой. Эти и одеты по-военному скупо, и во взглядах озабоченность. Попробуй достать того, чего нет в природе, тех же патронов, к примеру, или смотреть в глаза людей, которых привозят с передовой в кровавых бинтах и делать вид, что тебя это не беспокоит.

Толкачёв однажды в Петербурге заглянул в такие глаза. В тот раз Парфёнов умчался на авто с какой-то поэтессой из «Приюта», а он… Надо было взять извозчика, но вечер был такой мягкий, а город такой тихий, что он решил пройтись по улице: посмотреть на фонари, на дома, на витрины. Столица воюющего государства жила в мире, и он тоже хотел прикоснуться к этому миру, подержать его, если получится, на ладонях. Проходя мимо госпиталя, он увидел грузовики. Дюжие санитары выносили раненых и укладывали их на мостовую. Раненые стонали, кто-то лежал в забытьи, один поднял голову и посмотрел на Толкачёва. Обычный мужик, крестьянин, уже поживший, вместо ног — обрубки, а в глазах укоризна: что ж ты, барин… Я вон как, а ты… И ведь не объяснишь, что сам всего неделю назад сидел в окопе в круге таких же солдат и жевал припудренный землёй хлеб…

Первый же встреченный офицер с погонами капитана любезно сообщил, что санитарный поезд стоит на третьей ветке. Он даже показал, как лучше проехать к нему. Только следовало поторопиться, ибо поезд скоро отбывает в Новочеркасск. Толкачёв отложил вожжи и повёл лошадей в поводу. Наперерез через рельсы по наскоро сколоченным мосткам двигались подводы с ящиками. На передней сидела женщина. Толкачёв признал в ней ту, которая раздавала патроны на Цыкуновском полустанке. Он поднёс руку к фуражке, но женщина не узнала его. Она скользнула по нему бездумным взглядом и отвернулась.

Дождавшись, когда последняя подвода пройдёт, Толкачёв направил телегу к поезду. Паровоз шипел паром, машинист, высунувшись из кабины, грозил кулаком кондуктору. Тот, не слыша его, шёл вдоль состава, обстукивал молоточком колёса. Возле тендера курили кочегары. Доктор в белой шапочке, с чеховской бородкой, поднимался по ступеням в вагон. Толкачев, увидев его, закричал:

— Андрей Петрович!

Доктор остановился, прищурился и вскинул брови в удивлении.

— Владимир Алексеевич? Вот уж не ожидал… — увидел раненых и резко, не спрашивая объяснений, бросил вглубь вагона. — Носилки! — торопливо спустился вниз, подошёл к телеге и склонился над Ларионовым.

Юнкер дышал тяжело, отрывисто, на щеках и лбу выступил пот. Черешков взял его за руку, проверил пульс и сказал подбежавшим санитарам:

— В первую очередь, — повернулся к остальным, столкнулся глазами с Осиным. — Кирилл? Вас тоже?

— Ерунда, — улыбнулся тот. — Всего лишь щёку поцарапало. Легко.

— Лёгких ранений не бывает. Немедленно ступайте в вагон. Снимайте вашу шинель, умывайтесь. Я скоро буду. Все ступайте! И быстрей, пожалуйста.

Черешков снял шапочку, лицо одёрнулось нервическим спазмом. Толкачёв решил, что это от отсутствия должной практики. Одно дело лечить скарлатину и вскрывать нарывы, и совсем другое — огнестрельные раны. Иные опытные хирурги — и те впадают в прострацию, а здесь обычный земской врач. Ну ничего, скоро этой практики будет безмерно.

Черешков похлопал себя по карманам и посмотрел на Толкачёва виновато.

— Владимир Алексеевич, у вас нет папирос? Я свои, знаете, забыл в казарме на Барочной.

— Не курю.

— Жаль. Очень жаль. Папиросы иногда, знаете, помогают сосредоточиться. Сёстры тоже не курят, а у санитаров, сами понимаете, просить неудобно. Но всё равно рад видеть вас. Знаете, я немного растерян, не привык к подобной обстановке, а тут сразу и назначение. Но ничего, привыкну.

— Привычка нужна, согласен. Все привыкают, хотя иной раз кажется, что привыкнуть к такому невозможно, — Толкачёв переступил с ноги на ногу. — Андрей Петрович, извините за вопрос: вы здесь один или кто-то из… — он хотел сказать «наших», но смутился, не зная, имеет ли право говорить так о тех, с кем ехал в Ростов, и поправился. — Маша и Катя тоже с вами? — и снова смутился, потому что фамильярное «Маша и Катя» звучало ничуть не лучше.

— Екатерина Александровна здесь. А Мария Александровна осталась в Новочеркасске. Она ещё не вполне готова к работе подобного толка.

— Екатерина Александровна? Вот как? Могу я её увидеть?

— Конечно. Не вижу препятствий. Только поторопитесь, скоро отправляемся. Она в кладовой. Это последний вагон. Там…

Толкачёв недослушал. Он уже спешил к концу состава и думал: что он скажет Кате? Что он может ей сказать? Здравствуйте, я думал о вас… Нет, это слишком самонадеянно. Имеет ли он право думать о ней, не обидит ли её это? Да и станет ли она говорить с ним? Если вспомнить их последнее расставание, то он даже подходить к ней не должен. Надо по-другому. Здравствуйте, я… думал о вас…

Толкачёв судорожно отсчитывал вагоны. Как их много, целых семь! Кому пришло в голову собирать такие длинные составы? Он подбежал к последнему вагону. Двери были открыты, Катя стояла в тамбуре, читала какие-то бумаги. В платке сестры милосердия она выглядела… Она стала несколько старше, косынка пошла бы ей больше, а платок превращал её в серьёзную глубокую женщину, и Толкачёв оказался не готов к такой перемене. Он невольно сделал шаг назад и спросил растеряно:

— Как вы тут оказались?

Катя не удивилась его появлению. Она подняла голову и посмотрела на Толкачёва так, будто он целый день ходил мимо неё и уже изрядно поднадоел. Она приподняла подбородок, очевидно полагая, что так будет выглядеть ещё серьёзней, и ответила:

— Доктора Черешкова и меня включили в состав санитарного поезда. Наша дальнейшая служба будет проходить здесь, а не в госпитале.

— А Маша?

— Маша? А что Маша? — в её голосе вдруг зазвучала обида. — Вам интересно, где сейчас находится Маша? Тогда обратитесь к начальнику медицинской службы полковнику Всеволожскому. Именно он заведует распределением медицинского персонала по частям.

— Да нет, просто я думал, вы подруги. Странно видеть вас не вместе.

Эти слова смягчили Катю, тон её изменился.

— Я помогаю Андрею Петровичу при хирургических операциях. У меня есть подобный опыт. Я умею работать с анестезией. А у Маши подобного опыта нет, поэтому её оставили в госпитале на Барочной, там операции проводить ненужно.

Поезд прогудел и тронулся с места. Толкачёв пошёл следом за ним. Ему хотелось сказать что-то важное, но вместе с тем нейтральное, и он суматошно перебирал в голове слова, не зная, какие сейчас подойдут больше.

— Катя… Знаете что, Катя. Я рад, что встретил вас. Очень хотелось встретить кого-то, с кем я ехал сюда. Понимаете? И очень хорошо, что это вы. Я надеюсь, что мы снова скоро встретимся.

— Упаси вас господь от нашей встречи.

— Почему?

— Менее всего мне хотелось бы увидеть вас на операционном столе.

— Но ведь совсем не обязательно встречаться в операционной. Можно как сейчас, на станции или в вагоне. Или в Офицерском собрании. Вы бываете в Офицерском собрании? Или, знаете что — в Ростове наверняка есть синематограф, или даже лучше театр, — мысли путались. Толкачёв хотел сказать одно, а говорил другое. — Вы пошли бы со мной в театр?

— Да, так будет лучше.

Поезд продолжал набирать ход. Толкачёв почти бежал. Он ухватился за поручень, словно пытался остановить состав.

— Катя! Катя!

— Возвращайтесь, Владимир! Берегите себя!

Катя замахала рукой. Толкачёв отпустил поручень и остановился. В сумятице прощания он и не заметил, что перрон остался позади, и он стоит у верстового столба, по колено в снегу, и холодный ветер бьёт ему в спину. А в груди одновременно рождаются надежда и пустота. Какой театр? О чём он? Ростов захвачен большевиками, и не известно ещё, смогут ли они освободить его. Сил добровольцев для штурма не хватает. Что могут сделать полторы сотни мальчишек и небольшой офицерский отряд? Нужен неординарный ход. Блеф! Смелая атака. Был бы здесь генерал Корнилов… Но сквозь это наслоение фраз начала пробиваться новая мысль: Катя сказала «да», она пойдёт с ним в театр. Пойдёт! Вот только сначала надо взять Ростов.