Хороша ли для вас эта песня без слов?

13

И я законсервировался. Я плыл по течению — безвольная такая пылинка. Именно то и происходило, что я в себе откопал: Региша жила во мне, ходила на цыпочках, пари́ла, как птица, пела, танцевала, плакала, часто плакала — жила, но я не делал попыток увидеть ее и отдать ей кассету, я боялся, как огня, боялся встречи: вот кассета! благодарю; не за что; благодарю; да не стоит; до свиданья; до свиданья; благодарю. Этого я просто боялся. Дважды еще, каждый раз решая, что это в последний раз, я прослушивал кассету. И снова, сильнее, чем в других точках ее голоса, я обмирал, задыхался почти, когда она говорила, что была счастлива, когда незнакомый человек сказал ей, что она больна и ей нужно лечь. Неужели это был я, неужели имелся в виду я, неужели? И в то же время — ну, разумеется, а кто же еще? Не два ведь похожих, сходных случая рядом, ведь так? Но почему тогда «незнакомый»? Мы же знакомы. Можно было, не думая, произнести «один человек», «один», а не «незнакомый». Какая цель? Если уж не говорить «один знакомый», то просто «один». В крайнем случае можно было так специально выразиться, зная, что я все это услышу. Но она же не знала. А предположи она подобное, что хоть кто-то ее услышит, — все, было бы молчание, глухое молчание, никаких кассет, никаких записей — глухая стена. И кроме того, что Региша просто жила во мне, сама по себе, такая, какая есть, дико как-то ныло сердце именно от мысли, что я, хоть ненадолго, мог заставить ее ощутить счастье. Ну конечно, «заставить» — это такое условное выражение, Региша, счастливая, из-за меня — о, это держало меня, как колючей проволокой, посильнее, чем то, что я просто не мог без нее.

Загадка, все это темная загадка! Раймонда наша прелесть, а Рита явная же красавица, кинозвезда, и глаза какие! А какая симпатичная, нет, даже больше, чем симпатичная, наша Нинуля. И еще много девчонок, от которых может дух захватить! Не захватывает. И как это — я любил ее, а сам не знал? Жил спокойно? Ведь все события уже произошли. И встреча под дождем во дворе, когда она читала книгу, и диетическая столовая, пепси, канал.

Все это уже было, а я жил спокойно. Неужели все дело в неживой кассете, которой вполне, вполне, вполне могло и не быть. Голос, когда-то записанный на пленку! Надо же!

Что мне еще помогало? Я имею в виду — что мне еще помогало плыть по течению и не предпринимать никаких шагов? А вот что: Региша не появлялась во дворе. Там, где стыла под холодным дождем обнаженная нимфа, часто сидела эта гопа: Стив, Венька Гусь со своей гитарой, Галя-Ляля, Ираида, Брызжухин, Феликс Корш, — но Регины не было. Я косил глаза, проходя мимо них, но ее не видел. А раньше видел, не часто, но видел. И ни разу не встречал ее много дней подряд просто одну, во дворе, на улице, в магазине. Не уверен, но допускаю: встреть я ее, мог бы произойти мой рывок, рывочек, так сказать, — заговорил бы с ней, понесло бы. И я боялся такой случайной встречи, прямо иногда — страх какой-то. Я догадывался, что если так и произойдет, то это тоже будет — плыть по течению: что-то я скажу или сделаю, но опять-таки не по своей воле, без всякого принятого решения, так просто, из-за случайной встречи. Такие вот пироги в сметане, дорогой наш Егорушка Галкин.

Мои-то как чуяли, что я несколько не в себе. Не мои домашние, а Нинуля и ребята. Встречались, конечно, но я был как бы на бегу — привет, привет, ну, как там она, жизнь, забегай, отлично. И все. Пирожок тот был просто умница, улыбался мне, как ни в чем не бывало, каким-то образом больше других догадываясь, что я к ним вовсе не охладел, а попал в какой-то психологический зажим.

Нина, правда, изобрела свою тактику, но при этом, я уверен, не хуже, а то и лучше других понимала, что меня дергать не надо, а просто, может, как-то влиять на меня, чтобы я не мрачнел выше нормы.

Она забегала ко мне приблизительно раз в три дня, сидела, улыбалась, хорошенькая — не передать. У меня дома давно ее полюбили. Главное, — она не пыталась вернуть меня, как мне казалось, в круг нашей компании, просто старалась незаметно для меня куда-нибудь меня вытянуть и делала это аккуратненько, а говорила чаще всего о Митяе — цены ему, дескать, нет, и мальчик он дико симпатичный.

Я объяснял ей, что все это, может, и так, но никакой его личной заслуги в этом нет.

— Не скажи, — возразила она. — Он создал себя трудом. Это хоть и общее выражение, но верное. В данном случае — верное.

— Какой уж там труд? — сказал я.

— Самый что ни на есть настоящий труд. Одно только жаль — он явно пересиживает за столом. Жизни не знает. Ты теперь под него работаешь, да? Тебе, Егорчик, надо бы встряхнуться.

Это она так подводила меня к мысли пойти поболтаться хотя бы просто с ней одной. Я же потихоньку гнул свое, тем более что ей Митяй был так интересен, ну, просто ужас.

— Здесь дело не в труде, Нинок, — говорил я. — Труд тут минимальный, даже моих бы усилий хватило. Просто суперталант.

— Поясни.

— Поясняю. Знаешь такой метод? Молодая женщина, я и слышал, и читал, когда она в положении и ждет ребенка, начинает ходить по музеям, скажем, в Эрмитаж. Каждый божий день, как заведенная. Глубоко впитывает в себя прекрасное. И вот результат. Рождается мальчик или девочка довольно красивые. Когда мама Рита должна была родить Митяя, она, — впрочем, как до, так и после этого — была без ума влюблена в мир формул и в логику, в том числе и в математическую. Доходчиво ли я объяснил?

— Вполне, и все равно как-то не верится, что твой Митяй выиграл математическую олимпиаду, палец о палец не ударив.

— Отчего же. Он ударил. Но ударил всего пару раз, с легкостью и абсолютно верно. У него природа такая, как хороший слух и голос у певца. А у него этот слух блестящий, да и голос.

— Однако петь все равно приходится учиться, даже людям с отличным слухом и таким же голосом.

Чем-то Нинуля напоминала мне маму Риту: такая же хватка.

Я сказал:

— Права ты или нет — я сдаюсь. Чего ты хочешь?

— В общем смысле?

— В общем.

— Хочу пойти с тобой в кафешку, в мороженое. Ты давно не угощал меня крем-брюле.

— И соком? — спросил я.

— И соком.

— И… чем еще?

— Все «и» кончились. Мороженое и сок — неужели жалко, Егорушка?

— Не жалко, — вяло сказал я.

— Ну проветрись. Я же вижу, что ты не жадный, а просто засиделся. Ты очень даже добрый, оч-чень. Ты хороший, ведь верно?

— И куда? — Это мама Рита. Довольно сухо.

— Да вот… — говорю.

— А яснее?

— Тетя Риточка, это я его забираю.

Нинуля «включает» на полную катушку свою улыбку.

— С тобой можно, моя лапушка.

Они переглядываются, улыбаются друг другу каким-то особым образом. Не описать, но я чувствую. Для меня, для нас у Нинули другой набор улыбок. У них же какой-то свой код, масса информации во взгляде, масса понимания. Как бы это скаламбурить? У них настолько общий пол, что возраст их совершенно не разделяет. Нет, действительно: у нас, у мужчин, разница в возрасте куда заметнее. У них же что-то вроде заговора, общие идеи, что в тринадцать лет, что в тридцать три. И они, эти общие идеи, способны сфокусировать и выразить в одном понятном и общем для них взгляде. Не могу сказать, что я много думал об этом, но чувствуется, что женщины — это особое государство.

…Сидим в кафе-мороженом возле Юсупова сада, того сада, где пруд, где бегуны трусцой и гуляющие. Говорим о чем-то туманном, не помню о чем. И вот этот взгляд, от которого я цепенею. Не Нинулин, конечно.

— Мне не нравится этот тип, — говорю я Нинуле. — Вернее, эти типы за столиком наискосок.

— Ты боишься, что ты его убьешь?

— Наоборот, что он меня. Вернее — они.

— А за что?

— Ты очень красивая девочка.

— Спасибо. Из твоей школы, ну, эти?

— Вроде нет. А не из твоей?

Косой, точный, прицельный взгляд. Только женщины так и умеют.

— Нет, не из моей.

— Да ну их, — говорю. А у самого ощущение, что зря я поддался на Нинулины просительные взгляды, жесты и слова. Я кожей чувствую эту подлость в глазах, даже если она не сверкает, а так себе — маленечко мелькает.

Долго едим мороженое. Эти мальчики — вот уж удача — уходят.

Потом гуляем среди трусящих по Юсупову. До этой сумасшедшей оттепели и в начале ее пару дней шел мощный снег, довольно приличным слоем он лег на лед пруда, уплотнился, намок, но воды поверх него не было. На коньках кататься, конечно, было нельзя, но кое-кто спустился гулять и на лед. Нинуля и меня потянула туда. Кое-как мы перебрались через прибрежные воды и пошли к махоньким островам. Она сказала, что здесь очень красиво. Точка. И загадочно. Точка. Что здесь по ночам поют души замученных людьми головастиков, лягушек и тритонов. Точка. Верю ли я в души тритонов? Знак вопроса. А в души серых жаб? Знак вопроса. Она верит. Точка. С младенческих лет. Точка. Она любит животных. Точка. Любовь вообще самое великое чувство на свете. Точка. Самое-самое великое. Точка. Но они все-таки появились. Точка. Эти трое. Точка. Приближаются. Точка. Я еще надеялся поначалу, что это не они, но это они. Точка. Восклицательный знак. Многоточие.

— Чего они хотят? — Голос Нины — тихий, дрожит.

— Выглядеть в твоих глазах сильнее, чем я.

«Это не логично, — думаю я. — Абсолютно не логично. Они же ее этим не завоюют? Нет. Но и не это главное. Как они сами-то не чуют, что здесь нет превосходства в силе, их же трое? Все. Точка. Они рядом».

Я прячу Нину себе за спину.

— Чего желаете?! — Это мой голос. Грубый. Такой, какой надо. Мне уже не по себе. Ненависть это или страх?

— Ты нашего паренька обидел, — ехидно шепелявит длинный.

Мне даже полегчало.

— Это вы про пятиклассника?

— Н-не… Он из седьмого будет, — вякает второй.

Ошибся. Все ясно. Ложь. Повод. Надеяться не на что. Чем-то они похожи на стаю. Нет, здесь дело не в том, чтобы выглядеть сильнее, они знают, что их трое, поэтому сильнее они выглядеть не могут. Другая причина. А какая? Знак вопроса.

— Раздвиньтесь-ка. Разговор окончен. — Это мой голос. — Мы собираемся пройти. Не ясно?

— Ах, ах, нам не ясно.

— Брось, Боба, — говорит второй. — Нечего заводиться. Я вас подожду. — И действительно, валит куда-то в сторону.

— Теперь мне попроще, — говорю я. Нина сжимает мне плечо. — Раздвиньтесь-ка.

И тут же я получаю удар, сильный, но почему-то в плечо. Опоздал, теперь поздно закрывать голову. Да и не мастер я. Поздно закрывать голову. Я бью высокому прямо между глаз, получаю от второго сбоку такую плюху — искры из глаз. Меня уже давно не колотит, то противное волнение кончилось. А второй, гад, за чем-то нагибается.

— Нинок, назад, отойди! — кричу я. — А вам за нее, если что, ноги вырву. — Это я им тихо ору.

Кое-как я кручусь между ними. Оп-па! Я сбил-таки с ног длинного. Вот это удар, не ожидал! Именно в этот момент я получил чем-то по лбу, над глазом, — в момент радости. Длинного я сбиваю с ног еще раз, он встал как раз. И тут вижу: второй летит на мокрый снег — Нина засадила ему подсечку. И вырвала у него сломанный крюк от клюшки — он мне именно этим крюком и влепил. Оба подымаются, а уже далекие крики на берегу, милицейские свистки, эти двое моих чешут на берег, благо недалеко, в кусты. А с другого бока летит к нам отважная милиция, помедленней, чем хотелось бы, и в количестве одного человека. Но не в этом радость. Радость в другом. В том, что прибывший — мой милиционер, тот самый, который спас от меня пятиклассника. Лицо волевое, взволнованное. Ястреб, а не человек. Чуть что, он уже в любой точке района.

Я нелепо как-то начинаю отряхивать и с себя, и с Нинули несуществующий снежок: оба мы не падали.

— Опять ты? — говорит мой спаситель. — Да что же ты за человек?

— А какой я человек? — Голос вдруг у меня подсел. Как бы это поспокойнее? — Вы хоть что-нибудь видели? С берега-то?

— А что я должен был видеть?

— А то, что их трое было.

— Вроде бы двое.

— Да, двое. Один сразу ушел. Что же вы думаете: это я их? Двоих-то.

— Со стороны вроде бы да. Вытри кровь со лба (вытираю). Вроде бы они, двое, валялись.

— Это — да. Было такое. Благодаря… этой вот девочке. Но не я же начал.

— Подтверждаешь? — Это он к Нинуле обращается.

— Смешно. Конечно, да. Их же трое сначала было. Чего нам-то лезть? Особенно если я девочка.

— Причина драки была? — говорит.

— Может, у них была, толком я не знаю. У меня не было. Появилась, когда напали.

— Травма налицо. Надо бы дело заводить.

— Еще не хватало!

— Приметы их помнишь?

— Примета — хулиганы.

— Да-a, ты еще тот орешек.

— Какой ни есть, а не я начинал. Но, посудите сами, как это я один против троих полезу. Мы просто гуляли.

Почему-то отдал нам честь. Куда-то быстро пошел бочком со льда. Нина несколько раз на месте, потом на ходу поплевала на платочек и вытерла мне кровь под глазом.

— Больше ты меня не уговоришь. Гулять вдвоем.

— Конечно, надо всей компанией! — Все-таки проклюнулась ее основная, скрытая идея, что я ото всех отпал.

— Слишком ты красивая. Второй случай подряд. Я думаю, мама Рита права.

— Разумеется, она во всем права. Фантастика, а не женщина.

— Она считает, что тот пятиклассник тебя не обижал.

— А что же? Обижал, только я его не тронула, маленький какой-то.

— Не обижал. Ты ему понравилась. Это он так ухаживал. По-другому не умеет. Красивая ты, вот он и… Так что, похоже, мама Рита права.

— Хочешь, пойдем к тебе вместе и я возьму всю вину на себя.

— Какую еще вину? За что?

— У тебя же ссадина под глазом. Ясно, что драка. А виновата я. А ты защитник.

— Да ты с ума сошла! Хоккей! Только хоккей, глупая. Игра настоящих мужчин. Травмы — обычное дело. Надо же придумать такое! Ну и чудо ты. Иди-ка ты домой. Драка! Ну и умница.

Она чмокнула меня в щеку и испарилась — мы уже были в нашем дворе. Точка. Но не последняя.

Попробовать пошутить, что ли? Можно? Можно. Беда никогда не приходит одна. Так ли это. Не знаю. Но радость точно не приходит одна. Приходят их всегда минимум две радости.

Папаня меня не ждал — концерт. Любимый Митяй тоже: был весь в облаке нежнейших формул. Меня ждала мама Рита. Особый вид ожидания. Вместе с нашей милейшей Аллой Георгиевной. Нашей классной руководительницей и воспитательницей. Никакой иронии — именно милейшей. Честно, я таких людей не видел. Она почти плакала, когда кто-нибудь из нас получал, как она говорила, «дурные» оценки. В глазах ее часто стояла большая влажная пленка. Ее было очень жалко. Ее невозможно было не любить. Она нас любила. Всех. Одинаково. Для нее мы не делились на плохих и хороших. Она выглядела моложе мамы Риты и при этом опытнее, мудрее. Она была как вечная добрая учительница. Кто-то в школе из старшеклассников говорил (даже вроде фотографии показывал), что она, придя в школу после института десять лет назад, ничуть не изменилась: то ли сейчас была так же молода, как и тогда, то ли тогда была столь же зрелой — не разберешь. Даже наши тройки приводили ее в трепет, так она за нас переживала. Да, она понимала, она все понимала головой, что тройка — это оценка знаний, а не их отсутствия, и все же как для нее эта тройка была близка к двойке, просто ужас.

Она пришла к нам, чтобы вместе обсудить, как нам быть со мной.

Она смотрела на меня с тревогой и любовью, не видя, по-моему, мою ссадину под глазом. Мама Рита, конечно же, углядела эту ссадину с ходу.

— Вот оно, наше сокровище! — произнесла мама Рита с несвойственной ей интонацией совершенно несвойственный ей текст: это все было для Аллы Георгиевны. И, чтобы еще больше обозначить, как она строга со мной, она добавила, уже обращаясь именно ко мне: — Плюс ко всему еще и драка? Так?

— Не так, — сказал я, Голову я опустил низко, из-за троек, чтобы Алла Георгиевна чувствовала, как я виноват и как я понимаю, что виноват.

— Поясни-ка, — сказала мама Рита.

— Хок-кей, — сказал я, изображая вынужденную веселость и грустную улыбку.

Тут только, видно, Аллушка и увидела мой шрам, потому что вскочила и обняла меня. Я боялся, что она заплачет.

— Вы слышали — хоккей?! — Мама Рита изобразила голосом так, будто она готова сделать «руки в боки», но это был не ее жест, она это понимала. — Хоккей — в дождь? Не стыдно ли?

— Не ругайте его, милая, — сказала Аллушка. — Ему больно. Тебе больно, Егорчик?

— Больно, — сказал я.

— Какой же хоккей в дождь, а? — помягче уже спросила мама Рита, доставая при этом с нужной полочки, из нужной бывшей обувной коробочки бутылочку с йодом. Я специально дал ей возможность поудивляться несколько раз подряд и выразить всю ее энергию в этом пункте (а ведь был еще и второй — тройки), чтобы первый пункт отпал разом.

— Давай сюда твой лоб. Какой хоккей в такой дождь, какой?! Нет ни льда, ни снега.

— Есть физкультурный зал. — Запустил я свой снаряд. Все. Крышка.

— А ведь верно, — сказала Аллушка.

— Тише ты, мама, — зашипел я. — Больно же от твоего йода. Щиплет.

— Терпи, — сказала она весело, видно, была довольна прежде всего тем, что Аллушка поверила в хоккей в физкультурном зале. Я понимал, что она ведет себя для Аллушки в общем смысле, не столько все же, чтобы показать, какая она строгая и во всем виноват я, сколько потому, что так, видимо, было надо, правильно. А ситуацию она переживала в чистом виде: вовсе не сам заход нашего классного ангела, а именно что мои тройки.

— Я не знаю, что сказать. — Опустился я на стул. — Ну, бездарь я. Бездарь.

— Ну и жест, — сказала мама Рита. — Мало занимаешься — вот и все объяснение.

Этой, справедливой в общем-то, фразой она неосторожно рыла яму себе самой: получалось, что частично и она виновата, раз не сумела засадить меня как следует за учебники.

Можно долго говорить о том, как мы втроем (разумеется без папани и до его прихода) провели этот уникальный вечер, а можно и коротко. Позиции каждого из нас были ясны, и мы их демонстрировали. Я вяло утверждал, что я бездарь. Мама Рита высказывалась в том смысле, что вряд ли это так, но что в любом случае я обязан хорошо учиться. Аллушка считала, что во мне как во всяком хорошем человеке скрыта бездна добрых и умных сил и все поправимо. В конце концов под занавес мне пришлось пообещать, что я улучшусь. Тут уж ничего не поделаешь, они этого очень хотели. Они настаивали. Они считали, что я не только обязан хорошо учиться, но и обязан это пообещать. Сам я был здесь не в счет. Даже если я не хотел ничего обещать, я был обязан это сделать. Никому из них и в голову не приходило, что этот разговор мог закончиться на обоюдном согласии, что я бездарь. Это было невозможно. Даже если я действительно бездарь. Таковы были правила игры.

Я вяло поотбивался, но, если быть честным, я вовсе не до конца считал, что я бездарь. Просто не хотелось что-то там такое обещать, если я сам не очень-то верил в свой успех. Но они давили. Как-никак по русскому я имел твердую четверку, а по литературе изредка даже пять. Пять по физкультуре. Пять было (вспомнили прошлые годы) и по пению. По рисованию, само собой. Проскакивали иногда, к моему изумлению, четверки по математике. Я обессилел в дебатах с Аллушкой и мамой Ритой. Обволакивался каким-то кисейным туманом. Нелегкий был день, изнуряющий какой-то. Болел мой рыцарский лоб. Из этого тумана со сладкой розовой дымкой нежно лились ласкающие ухо и душу Аллушкины слова (а я уже нырнул в кровать). «Бездна, огромная бездна энергии». «Он ищет себя». «Вариантов ведь так много в этом сложном запутанном мире». Мир, судя по их шепоту, был очень сложным. Но полагалось считать, что я с ним справлюсь. Иначе было непонятно, для чего мне эта бездна, огромная бездна энергии.