Хороша ли для вас эта песня без слов?

29

Мы выехали утром, в едва заметную пока начинающуюся жару. Тучи едва двигались, ветер был слабый. Где-то в багажнике лежали наши паруса из хэбэ — голубой грот и желтый стаксель, на гроте был номер нашего катамарана, его дядя Алеша получил в туристском клубе. Там же, в багажнике, лежали (тоже упакованные) поплавки и чехлы. Наши дебаты о том, как назвать судно, кончились неожиданно. Я, думая о других названиях, внезапно прошептал:

— Песня без слов.

— Что? — сказал дядя Алеша. — Повтори.

Я механически повторил.

— Это то, что надо, — сказал он. — То самое название. Точка, Егор. Старенький «Москвич» дяди Алеши, который он (имея доверенность) на время легко выпросил у приятеля, вез нас на залив: дядю Алешу, Нину, Пирожка, наш кораблик «Песня без слов» и меня. Я молча сидел справа от дяди Алеши, а Ваня и Нинуля сзади, их дядя Алеша согласился взять с собой не задумываясь, а я почти и не просил, просто сказал (он как раз писал на поплавке название катамарана), нельзя ли поехать с нами моим друзьям, ну, может, и не обязательно катать на паруснике, а просто с нами, за город, и он легко согласился.

Я зажмурил глаза, закрыл их плотно, как створки моллюска, напряг веки, чтобы не видеть ничего: мы подъезжали к Лахте. Где-то впереди, за КП я ждал Шарика на автобусной остановке, а ближе к городу вокруг меня ездил, приглашая к танцу, «Запорожец»; впереди, где-то впереди был поворот к пустому темному весеннему лесу, где мы сидели с Регишей. Я буквально стиснул глаза. Внутри меня ныло, довольно сильно иногда, а иногда отпускало, до пустоты. Я открыл глаза, когда под воркованье Нинули дядя Алеша сказал: «Лисий нос».

— Заметьте, не волчий, — сказал Пирожок, — хотя лис здесь тоже нет.

— Есть лисы, — сказала Нина, — и волки тоже есть. Только и те, и другие скользят в сумерках осторожно, как тени, потому что мы, люди, все больше и больше наступаем им на кончики их лап и хвостов.

— Да, пожалуй, что и носов, — вздохнув, сказал дядя Алеша.

Машина катила ровно, и, чем больше мы приближались к той точке залива, где должны были остановиться, тем больше я спиной и макушкой головы чувствовал две точки — наши паруса и поплавки в багажнике, и над собой — такелаж катамарана. Асфальт помаленьку начинал плавиться на солнце, слепить глаза… Странно — я задремал. Светились от солнца коротенькие мягкие и почти белые волчки на руке Региши, мягко плыл какой-то воздушный шар, засмеялась кошка, мама Рита прошла по высокой серебристой осоке, задевая крыльями ветки деревьев, обнимая ими при этом и дальние горы, и горизонт далеко в море, какая-то молодая, очень загорелая, медноволосая женщина (один ее глаз, веселый и добрый, был почему-то выше другого и слегка повернут по центру пересекающихся осей) легко скользила мне навстречу, воздушной струей слева и справа от себя отодвигая Регишу и маму Риту, настойчиво, но мягко, мягко… потом какая-то стройка, что ли, бетономешалки, скрипы кранов и лебедок… я очнулся, наша машина поворачивала с шоссе на большую зеленую поляну среди сосен. Дальше был песок и залив… Ветер окреп.

Потом был (мой, конечно, но, может, и дяди Алеши) какой-то захлеб, веселая нервность (правда, он меня частенько осаживал) — мы собирали катамаран. Если бы пошел град, — наверное, я бы заметил его не сразу, хотя людей приходилось замечать. Пирожок степенно и чинно метался между катамараном и Нинулей, пока дядя Алеша не отправил его в куст. Пирожок, хохоча, улетел в самую его середину, а когда выкарабкался, вынужденно стал помогать Нинуле — она готовила на траве, на клееночке завтрак, сама вся такая красивая, в купальнике нежного бежевого цвета.

Поразительно, когда часа через полтора (а Нинуля с Пирожком уже трижды купались и делали на песке «полуберезку» и даже «березку»), когда наконец катамаран был собран и наш грот тихонечко поскрипывал гиком на ветру, дядя Алеша согласился, даже настоял на завтраке: я-то понимал, что торопиться не следует, но это было уже слишком, катамаран стоял на поляне, еще ни разу не понюхав моря, ни разу, оно было рядом, в тридцати метрах… нет, этого я понять никак не мог.

— Теперь задача, — сказал дядя Алеша (в руках у него была редиска, хлеб, ириска, чеснок, котлета, «Пепси»), — теперь задача. Я в море иду точно, — глаза его сверкали, — это всем ясно. А дальше… Кто второй? Дама? Нина? Или этот вот яхтсмен? — Он налил мне чаю из термоса.

— Что-о? — почти крикнул я после большой паузы, за время которой мое джентльменство смешалось с грязью. — Как это — Нина?

— Я уступаю, — нежно сказал она, тут же увидев мои глаза преданной до гроба собаки.

— За тобой — будущее! — крикнул ей дядя Алеша с восторгом. — Будущее, Нинок! Если будет все хорошо, ну, с «Песней без слов», сегодня я перекатаю всех. Двинулись!

— Нет уж, сначала мороженое, — сказала Нинуля, доставая термос с широким горлом.

— И нам с ним, с Егором, тоже? — вяло спросил у нее дядя Алеша.

— Само собой. — Она явно надавила.

— За тобой будущее, Ниночка, — сказал дядя Алеша как-то понуро. Было явно не до мороженого.

…За четыре угла мы легко донесли катамаран до воды, вошли в воду (холодная!), и катамаран, шлепнув по ней поплавками, сразу же вроде как… не знаю, как это объяснить, передать, ожил, слегка покачиваясь на воде и будто бы мягко, но настойчиво вырываясь. Ветер надавил — и «Песня без слов» затрепетала.

— Залезай, — сказал мне дядя Алеша, держа катамаран за стрингер. Я залез на туго натянутую брезентовую площадку катамарана.

Кажется, Пирожок сказал:

— Зря я не взял гитару для ритмичного марша.

— Ты умница, что не взял, — сказал дядя Алеша, залезая рядом и чуть опуская в воду руль.

Дальше (я точно помню) Нина как-то хрипло, хрипловато крикнула:

— Мы будем вас ждать! Ждать! Мы вас ждем!

— Ну, пошли, — тихо сказал мне дядя Алеша. — Пошли. — Потом: — Возьми в руки шкот. — Это мне. — Да вот он, шкот, вот он. Нашел? Пошла, милая! — Это он уже «Песне без слов». И мне: — Выбери! Выбери шкот. Не так. Еще. Еще чуть-чуть. Ну, еще же! Та-ак.

Дальше я плохо помню, что именно происходило, как опускался руль, шверт в середине судна, — мы скользили, скользили, что-то говорил мне дядя Алеша, смеялся, хлопал по плечу, после поставил и закрепил стаксель, легко ходя по гнущейся площадке и передав мне перед этим, что-то объясняя, руль.

Мы скользили, все более явно шуршала пузырьками за кормой вода, а мы шли почти в полный ветер (это он крикнул), мягко забираясь на небольшую волну и легко соскальзывая с нее.

Я не отворачивался, не смотрел на берег, что-то говорил дядя Алеша о доводке судна — я не слышал.

Мне было спокойно и ровно, и вместе с тем чуточку жутко внутри, и какой-то едва ощутимый комочек в горле, ма-аленький такой; я уставился на пустой горизонт («Забыли разбить шампанское, — подумал я вдруг, — даже не брали его»), выскочила на секундочку из воды рыбка, балда этакая…

— Что? — спросил я то ли у дяди Алеши, то ли у этой дурехи-рыбки, не слушая ответ. Команды дяди Алеши я угадывал скорее кожей и то выбирал, то потравливал шкот, вдруг осознав, что я мурлыкаю «Песню без слов», вернее, «Хороша ли для вас эта песня без слов?», мамы Ритину песню. Или и папину, и мою? Это вроде не имело значения.

Большая волна с рваным гребнем умудрилась прыгнуть именно нам навстречу и, разбившись о левый поплавок катамарана, обдала меня солеными брызгами.

Я закрыл глаза.