Хороша ли для вас эта песня без слов?

21

Что меня частично выручило? Может быть, только для меня этот вечер (этот Регишин день рожденья) казался длинным-длинным — бесконечным. Возле метро мы встретились что-то около половины восьмого, а дома я был без пяти одиннадцать. Вполне могу предположить, явись я в тот вечер в пять минут двенадцатого — была бы гроза, шторм, дикий напряг. Может, маме Рите самой хотелось считать, что ничего ужасного не произошло, может, ей перед ее предполагаемым отъездом, уездом от нас хотелось думать, что дома, в общем-то, всё в порядке, и, конечно, слова «одиннадцать часов вечера» и «двенадцатый час ночи» она могла воспринимать по-разному. Только эти десять минут и спасли меня — она встретила меня строго, но спокойно.

— Как прикажете это понимать? — спросила она достаточно строго, но без порывов ветра, без молний и раскатов грома. — Есть будешь?

— Не, я сыт, спасибо.

Я стоял немного виноватый, для порядка полуопустив голову, посередине кухни, а она сидела — локти на стол, лицо в ладошах — и смотрела на меня снизу вверх, отыскивая мои глаза.

— Так как вас понимать, юноша?

— Ну, день рожденья же. Внезапный.

— Может, я чего-то не понимаю, — сказала она задумчиво. — Может, ты внезапно вырос, а я этого не вижу из-за своего любимого программирования и лялькаюсь с тобой? Ты же жутко длинный, почти взрослый.

— Это я снизу, с твоей точки длинный. — Я подкинул немного шутливости в наш строгий разговор, хотя я и сам знал, что в этот год я здорово вымахал вверх по сравнению с концом лета; может быть, даже моя школа внезапно обнаружит, что меня следует ввести в школьную баскетбольную команду, а что я не умею играть — это неважно, этому меня научат, поднатаскают.

— Не спорь, — сказала мама Рита. — Снизу ты длиннее, замечание верное, но ты и так длинный. Может, ты вырос и вообще, а я не замечаю?

— Да нет, вряд ли.

— Догадался же позвонить, что задерживаешься. — Она сама пользовалась теми доводами в мою пользу, которыми бы обязательно воспользовался я, если бы мне пришлось защищаться от ее громов и молний. — Да, позвонил… Признак повзросления, внимания… Будем думать, что так. Хотя, с другой стороны…

— Что? Что? Все хорошо, мам! Никаких других сторон!

— Вот я наблюдаю за моей гордостью, за Митькой… Еще два года, кончит десятилетку, потом вуз… У него есть стержень, а у тебя?..

— Есть, — сказал я.

— Не уверена. Ты какой-то зыбкий. Если за тобой наблюдать, то неизвестно, за чем именно. Тебя, похоже, так и тянет в ПТУ, так чему же здесь радоваться?

— А чем тебе не нравится ПТУ?

— Нет, я ошиблась, ты еще ребенок… Иди-ка ты спать!

— Ну почему ребенок?

— Несмышленыш. Кто тебе сказал, что мне не нравится ПТУ? Просто каждому свое, в ПТУ — задачи попроще.

— Это я понимаю.

— Не уверена. Иди спать. Если ты так повзрослел, что ходишь на какие-то дни рождения и этак запросто предупреждаешь, что задержишься, то пора тебе разбираться, что к чему.

Я и пошел бы спать, честно говоря, я устал в этот день, измотался, но тут ввалился папаня, и я все-таки попил с ними чаю.

Давно я не видел папаню в таком состоянии: он был веселый, лицо сияло, весь какой-то подвижный, активный, совсем не тихий как всегда. С его слов, прошла наконец-то какая-то репертуарная комиссия и их (то есть его оркестра) программа, новая программа была принята, а они-то, в оркестре, все в этом даже сильно сомневались. Главное — сомневался сам папаня: эту программу составил сам папаня, практически именно он был аранжировщиком всех почти номеров. Нет, решительно до сих пор я не могу представить, что мой тихий и застенчивый папаня, с его вечным термосом с чаем и домашними пирожками и бутербродами — руководитель большого ансамбля. Но это было именно так. А ведь руководителю нужен железный характер и такая же воля. Или они у него есть? Чудеса.

Уснул я быстро. Вдруг я почувствовал, что почти счастлив. По крайней мере, я знал одно: я могу позвонить Регише и предложить ей увидеться, я этого больше не боялся. Забегали, путаясь в голове, еще какие-то мысли-волночки: туман, тростники, «Муравей», крик незнакомой птицы; что если поговорить с этим Артуром, молоденький, но шустрый, вдруг может достать лавсан для парусов… мелькнул наш катамаран (а как его-то мы назовем?) «Ты отлично танцуешь», — шепнула мне красавица Ираида. «Ну да?» — Я удивился. «Конечно», — сказала Региша, беря меня в тумане под руку. «Как-то не верится», — сказал я. «Это может подтвердить твой любимый Пирожок и твоя любимая Нинуля». — «Это ты — моя любимая», — прошептал я, засыпая. Нет, не так. Немножечко не так. Что-то, кажется, на несколько секунд выбило меня из сна, пока, потом уже, я не уснул окончательно. Но что?.. Ах да, по-моему, это они, они о чем-то говорили, папа с мамой. Не то чтобы я из-за их разговора на несколько секунд проснулся, но не спал я эти несколько секунд именно из-за их тихих, едва доходивших до меня из кухни голосов.

— Ты доволен собой сегодня, дорогой?

— Да, очень.

— И все твои ребята из оркестра?

— Ну да, само собой. Особенно хорошо прошла моя песня без слов, та, которую я не только оркестровал, но и написал.

— Это та старая чудесная песня?

— Да, солнце мое, она.

— Господи! Это же сто лет прошло. Митька был совсем несмышленышем, а Егора я только родила. Только-только.

— Верно. Ты родила Егора, а я для тебя ее написал.

Потом пауза, довольно длинная. После — смех мамы Риты, очень тихий, и сразу же, тоже тихий, смех папани. Вот когда я уснул уже до утра.

…А утром, до того еще, как мы с Митяем отправились в школу, позвонил Пирожок. Я дико обрадовался, сам не знаю чему, ведь созвониться или просто заскочить друг к другу мы могли всегда.

— Как живешь, Пирожок? — закричал я. — Что-то я давно тебя не видел.

— Взаимно, — сказал он. — Егор, есть мысль… что-нибудь обмыслить… куда-то пойти, понял?

— А-атлично! — сказал я. — Кто из нас позвонит Ниночке?

— Давай я, — сказал он. — А встретимся в три, годится?

— Вполне, — сказал я. — Ты пока подумай, чем займемся.

— Ты тоже не ленись, — сказал Пирожок. — В три во дворе.

Ты что, вчера поздно пришел? — спросил меня Митяй по дороге в школу.

— Да, — сказал я. — А что, собственно?

— Ничего, — сказал он. — Ты у нас еще маленький, мама волнуется.

— Я ее звонком предупредил.

— И она позволила тебе задержаться?

— Да. А что?

— Да ничего. Странно и все.

— Слушай, Митяй, — сказал я. — Вот ты, скажем, занят своей наукой. Похвально? Вполне. Но это еще ничего не определяет. Нет дополнительных признаков взрослости. Ведь так? Я говорю: «Он увлечен наукой!» Кто он? Второклассник? Студент? Молодой ученый? Неяс-но.

— Хотелось бы знать, куда ты клонишь?

— Я клоню в ясность, — сказал я. — Кто такой я? Я человек, который частенько ходит за продуктами. В прачечную с бельем и за бельем хожу тоже я. Квартплата, свет, телефон, газ — тоже я. На днях — это между нами — я начинаю с одним человеком постройку парусного катамарана. — Я почувствовал, что пусть как-то весело, но меня разнесло, но никак было не остановиться. — У меня есть девушка, за которой я ухаживаю…

— Ты меня ошеломил! — сказал Митяй. — Какой катамаран? Что за девушка?

— Ах какая у нас дивная логика! — сказал я. — При чем здесь твои любые вопросы? Вопрос скорее всего задал именно я. После всего перечисленного можно ли сказать, что я человек взрослый?

— Нет.

— Правильно. Но что я взрослее тебя — это уже факт. Мама уезжает, и, если помнишь и если папаня тоже уедет, мама на предмет приготовления пищи рассчитывает только на меня. Ясно? Да, между прочим, если папаня не уедет, то все равно только на меня.

— Ну и?

— А то и «и», что нет ничего удивительного, что разок-другой я могу задержаться и прийти поздно. Кстати, я почти с тебя ростом, даже мама Рита это вчера отметила.

— Да, ты длинный… Погоди…

— Что такое?

— Погоди. Постой. — Он остановился.

— Что случилось? Забыл что-нибудь дома?

— Погоди… Если альфа бесконечно стремится к нулю в слабом гравитационном поле, то… то бэта… имеет возможность не двух, а трех вариативных значений, и тогда, тогда…

— Быстро говори, что тогда, мы опаздываем в нашу милую школу.

Но он не сдвинулся с места. Тут же он вдруг присел прямо на холодную ступеньку парадной и достал записную книжку.

— Иди, — сказал он. — Опоздаешь.

День в школе прошел блестяще. На удивление. Как я умудрился получить две пятерки — абсолютно неясно. Не четверки даже, а именно что пятерки. И вдруг меня осенила странная мысль: те редкие пятерки, которые я получал, я получал именно тогда (я вспомнил), когда у меня было хорошее настроение, точнее, очень хорошее настроение, какой-то, как говорят взрослые, душевный подъем. В этот день у меня как раз и был душевный подъем. Это что же получается? При равном знании материала я могу получить и пятерку и даже тройку, и все зависит не от того, как я подготовил урок, а только от этого душевного подъема? Да, чудеса. Здесь было о чем подумать. Особенно о чем порассуждать с мамой Ритой, хотя сто против одного, что она не захочет увидеть такой странной зависимости, она скажет — знания есть знания, и точка.

…Опять мелькнуло это напоминание, что бывшая наша чудесная компания распалась, а остались только Нинуля, Пирожок и я, каждый сам по себе. Когда я встретился с ними ровно в три и мы заспешили в кино (Ванечка, умница, сразу после школы махнул в кассу и купил на всех билеты), нам навстречу попался Гек Куцера, Он нехотя кивнул нам, я не удержался и тоже кивнул ему; Пирожок нет, а Нинуля — я не заметил. В общем, приятного мало. Это надо же! Присвоить себе талант Пирожка, присвоить себе его честное имя. И пластинку, пусть и замечательную, тоже присвоить, хотя она была Пирожкова по праву и по заслугам. Странно все это. Чего ему, Геку, не хватало? Неглупый человек, вполне красивый — и на тебе. Наверное, и Нинуля, и Пирожок, столкнувшись с Геком (особенно когда мы трое были вместе), подумали о том же, о чем и я.

Фильм оказался вполне средним. Какой-то цветной штатский детектив. Краски, правда, потрясающие и шикарные трюки: прыжки с вертолета в океан, борьба под водой с гигантским скатом, горящий планер и переход с него на борт маленького самолетика, гонки на автомобилях и тэ дэ и тэ пэ, а так — ничего особенного.

— Вроде бы теплоходики пошли по Неве и по каналам, а, братцы? — сказал Пирожок, когда мы вышли из кино.

— А не рано ли? — сказала Нинуля.

— Можем проверить, чего проще! — сказал я, и мы тут же влетели в сорок третий автобус и вскоре доехали до Литейного. Быстро мы дошли до моста через Фонтанку с конями Клодта и, уже переходя мост, поняли: нет, касса на том берегу не работает, пароходики не ходят.

— Не повезло, — сказал Пирожок.

— Вот горе-то, — подтвердила Нинуля. — Как жить будем?

— Прогулка, — сказал я. — Освежающая прогулка по Фонтанке.

— А мороженое? — спросила Нинуля.

— Это попозже. Тронули.

Возле спуска я почему-то остановился. Сам не понял почему.

— Что, Егорушка, идея пришла? — спросила Нинуля. — Или ты что-то вспомнил?

И тут же я действительно вспомнил. На другом спуске и возле другой воды я стоял вчера с Регишей; что-то во мне это «вспомнило», а в сознание влезло не сразу. Так бывает. Мы брели по Фонтанке, Пирожок что-то напевал, Нинуля его иногда поправляла, о чем-то они говорили, спорили… Я немного отключился. Чего я радовался весь день? Что теперь мне легче, чем раньше позвонить Регише и сказать, давай встретимся? Этому? Да, похоже. Конечно, есть чему радоваться, и все же, все же… Как бы она ко мне ни относилась, как бы прекрасно, как бы замечательно она ко мне ни относилась — она какая-то отдельная, сама по себе. Дальше, возле мостика у Михайловского замка, того, от которого чуть влево вход в Летний сад, все мои мысли перебило мое и Пирожково поражение. Будь на Нинулином месте другая девочка, может, было бы никакое не поражение, а удивление, изумление, но наша Нина, несмотря на свою веселость, была строгой, причем строгой какой-то такой строгостью, что она, эта строгость, до тебя доходила.

— Внимание, дети, — сказала она, остановив нас; вернее, мы сами остановились. — Ну-ка, дети, что за речка под нами, а?

Странное дело, но я не только не знал ее названия, но и постарался вспомнить его просто так, роясь в памяти. Надо было мне, дураку, просто мысленно проследить, как и куда она течет, эта речка… Наверное, такую же ошибку совершил и Пирожок.

— Та-ак, — сказала Нинуля. — Пауза достаточно большая, все ясно: не знаете. Какие бы оценки ни стояли в данный момент у вас в классном журнале по истории, охотно ставлю вам по паре. Надо же, не знать свой город. Это надо же! Это, котята, Мойка. Мой-ка.

— Ой, и правда! — глупо так захихикал Пирожок, и я его поддержал таким же дурацким образом.

— Вот так-то, неотесанные! — сказала Нинуля. — Пошли дальше, посидим на Марсовом поле — или вы не знаете такое? Я бы не удивилась.

Может быть, наша Нинуля всадила бы нам нотацию подлиннее, но возле Летнего сада торговали мороженым, и она переключилась.

Потом мы сидели на Марсовом, в одном из полукружий со скамеечками, Нинуля рассказывала нам, какую потрясающую для себя игру она придумала. Оказывается, когда она гуляет по городу одна, она представляет себе, что она девочка — как она сказала — первой трети девятнадцатого века, и, конечно, в этой трети жизнь была фантастически другая, чем сейчас. Дело, разумеется, не в том, говорила Нинуля, что не только космических кораблей или самолетов, но и трамваев не было, не в том вовсе дело, а в том дело, что был жив и писал свои необыкновенные стихи Пушкин, были живы его друзья, по Невскому ходили совсем другие люди, а Александра Сергеевича можно было даже встретить на прогулке — идет себе в цилиндре, трость с набалдашником, шепчет что-то, может быть, стихи, те самые, что мы знаем.

— У меня была одна знакомая девочка. — Это Нинуля говорит. — Она была влюблена в Лермонтова, по-настоящему. Она писала ему письма, и он ей отвечал, то есть она сама себе отвечала. Я ее хорошо, очень даже хорошо понимаю. Ведь это — Лермонтов.

— Это же жутко грустно, так вот влюбиться, как она, — сказал Пирожок. — Жутко грустно.

— Да, конечно, — сказала Нинуля, — и все же…

— А я на днях начну строить катамаран, — вдруг ляпнул я. — Ну, не я сам, а с одним симпатичным дядькой.

— Катамаран — это кто такой? — спросила Нинуля.

— Ладно нас разыгрывать, — сказал Пирожок. — Не верю, что ты этого не знаешь. Ты все на свете знаешь. Потрясающе, — добавил он еще. — Егор, это потрясающе!

— Нет, мальчики, правда, я не знаю, что это за зверь.

— Ну, это яхта такая, — сказал я. — Но у обычной яхты один корпус, а у катамарана два, параллельных, понятно я объяснил?

— Понятно-то понятно, но зачем два корпуса?

— Хм… Не знаю, Нинуля. Может, потому, что он тогда широкий получается, устойчивый, его перевернуть ветру труднее, можно побольше парус поставить, наверное, в этом дело.

Нинуля сказала, что вроде бы она все поняла, все замечательно, тебе можно позавидовать, Егорчик, ты отрастишь бороду, заведешь трубку, и, обрати внимание, Егорушка, кто-то машет тебе во-он с той скамейки ручкой. Я поглядел, куда она показывала, и моментально напрягся: Региша. Там сидели Региша, Ираида, Корш и Гусь. Рукой мне, конечно, махала не Региша, а Ираида. Уже идя к ним, я, кажется, осознал, что иду; вроде бы я бросил Нинуле и Ванечке, что, мол, я сейчас, скоро вернусь… В каком порядке бы ни сидели Стивовы друзья, я все равно бы пошел, но, думаю, я бы ужасно глупо себя чувствовал, если бы Региша сидела не с краю. Кажется, я сказал более или менее небрежное общее «привет» и сел рядом с ней.

— Привет, — сказал Гусь. — Стив велел нам тебя найти.

— Вы искали, что ли? — спросил я.

— Нет. Случайно. Он просил узнать, будешь ты вносить деньги за лодку или нет? Деньги будут нужны вскорости.

— Странно, — сказала Региша. — Я же сказала Стиву, что Егор деньги внесет.

Я молчал. Я ничего толком не понимал. Гусь сказал:

— Ты, парень, напрягись. Деньги не великие, пятьдесят рублей. Стив вот что сообразил. Если, говорит, все внесут поровну, получается, что у лодки нет хозяина. Он предложил внести свои деньги, а с нас по пятьдесят, но хозяином лодки будет он. Понял?

— А зачем пятьдесят вносить, если лодка будет его? — спросил я. — Где логика?

— А в том и логика, что каждый из тех, кто внес по полтиннику, будет иметь право сам брать лодку, когда надо. Понял?

Региша сказала мне:

— Мы это обсудим. Позвони мне завтра.

— Хорошо. Но я не знаю…

— Понятно. — И она назвала номер своего телефона. Дважды. Я встал, собираясь уйти, хотя мне этого не хотелось, и тут она сказала:

— Они тебе машут.

Я обернулся и увидел, что Нинуля мне действительно машет, но они с Пирожком вовсе не сидят, а встали, идут, уходят… Я совершенно не вдумывался, как она мне машет, мол, иди, мы уходим, или — мы уходим, привет. Я как бы выбрал последнее, помахал им и снова тупо сел возле Региши, глядя, как они уходят. Что-то мне было в себе чуточку противно. Вроде бы я должен был вернуться к ним, да, конечно, должен был. «Ну и пусть, — глупо подумал я. — И пусть идут. Я же собирался вернуться, ведь так? Да, собирался. Нечего было им уходить». Все же было как-то неуютно. Еще я думал, что никто (а именно Региша) не предлагал мне остаться. Она же ясно сказала, чтобы я позвонил ей завтра, то есть, мол, привет, пока. Но тут же я себе в облегчение подумал, что, может, она так сказала, видя, что меня зовут, мне машут, что мне надо уйти. Я зло мотнул головой, чтобы не думать об этом, и спросил, ни на кого не глядя и обращаясь ко всем одновременно:

— Кто из вас лучше всех знает Артура? Ну, этого, на «Запорожце».

— А чего? — спросил Гусь. Вечно он лез первым.

— Ты, что ли, его знаешь лучше всех? — спросил я.

— Ну, я.

— Нет, я, — сказала Ираидочка.

Конечно, следующий вопрос следовало задавать вовсе не девчонке, но говорить с Гусем мне не хотелось.

И я спросил именно у Ираиды:

— Вроде бы он связан с лодочными делами. Не знаешь, может он достать лавсан?

— Чего-чего, Егорушка? — спросила Ираида. — Тряпки?

— Нет, парусный лавсан, для паруса, специальный.

— Пошли, засиделись, — сказал Гусь.

Вся компания двинулась вдоль Марсова поля в сторону Невы, Шли как-то вразброд, я ближе к Регише. Пересекли улицу Халтурина и вышли на набережную, потом в сторону Эрмитажа. По набережной пришлось идти более компактно: пятерым в ряд, конечно, не получалось, я притормозил, и Гусь с Коршем и Ираидой оказались впереди, я и Региша — сзади. Я схитрил и, добавляя по капелюшечке, замедлил шаги, так, чтобы Региша не заметила: в результате мы немного отстали от идущей впереди троицы.

— Не пойму никак, что происходит с этой лодкой, ну, с этим «Муравьем», — сказал я Регише.

— А что, собственно?

— У меня же нет денег, — сказал я. — И потом… и потом я собираюсь с одним человеком строить катамаран, поэтому я и спрашивал про лавсан для парусов. Зачем сразу две лодки?

— Разве тебе не интересна моторная тоже?

— Конечно, интересно. Как совместить — вот в чем дело. И опять-таки — деньги.

— Совместить легко, не так уж долго ты будешь пользоваться моторкой, но все же — опыт на воде. Разве нет?

Я кивнул, и в этот момент нас обогнали девушка и молодой парень, по виду иностранцы. Вскоре они поравнялись, обгоняя, с нашей троицей впереди. Я услышал, как Корш что-то сказал им, похоже по-английски. Они, эти иностранцы, несколько сбавили скорость и дальше двигались уже вместе с Гусем, Коршем и Ираидой. Минуту спустя все они остановились, продолжая о чем-то оживленно и весело болтать. Мы с Регишей поравнялись с ними, но она, не замедлив шаг ни на секунду, пошла дальше, я, конечно, тоже. Через некоторое время я обернулся: те еще стояли.

— Тебе нужно их подождать? — спросил я у Региши. Она медленно покачала головой из стороны в сторону, легко и быстро поправила упавшую прядку волос и сказала:

— Совершенно не обязательно. Я иду с ними, когда хочу этого сама. — И тут же без всякого перехода добавила: — Деньги частично есть у меня. Тебе останется добавить пятнадцать рублей. Это я про «Муравей».

Я ничего не понял, и мне стало неловко от того, что она сказала: практически, она предлагала мне куда большую часть своих денег, чтобы я мог пользоваться моторкой.

— Откуда? — спросил я как-то неуклюже. — Откуда у тебя деньги?

Мне показалось, она была недовольна моим вопросом.

— Это деньги, — сказала она как-то суховато, что ли. — Я заработала их на съемке, массовка на Ленфильме. Они так и лежат без дела.

— Но…

— Ерунда. Если ты будешь иметь право водить лодку, мы можем иногда кататься вместе.

Мне нечего было возразить, да и не хотелось вовсе, я просто задохнулся от этих ее слов. Ни тогда, ни потом долгое время я даже не подумал о том, что мне не получить водительские права, не тот, стало быть, еще возраст, к сожалению, щенячий. И я так задохнулся от восторга, что мы вдвоем можем оказаться на мчащемся катере (что катера со стационарным мотором не очень-то и мчатся — я просто не знал) и что я им буду управлять, этим катером, что вовсе не подумал, а откуда взять эти пятнадцать недостающих рублей, тех самых, которых нет и баста.

— Зачем они остановились? — спросил я. Региша, кажется, не поняла, о чем я. Я добавил: — Разве Корш умеет по-английски разговаривать?

— Умеет. Очень прилично. Он в английской школе.

— Зачем они остановились с теми?

— Какие-то дела, — сказала Региша. — Меня это не касается. — И криво усмехнулась. — Да это и не мое дело. Мне все равно. Каждый волен поступать, как ему хочется.

Мы перешли Дворцовый мост поперек, и я уже не обернулся назад и не поглядел, где Ираида, Гусь и Корш, — это уж тем более было не мое дело. Я просто надеялся, что они отстали и мы будем с Регишей вдвоем; мы шли по Неве дальше, к Медному всаднику. Я еще раз подумал, какой особый все-таки Региша человек, странные какие-то волны шли от нее ко мне; если я правильно воспринимал волны, идущие ко мне от других людей, то с такими, как у нее, я точно не сталкивался. Конечно, я знал ее совсем мало, я относился к ней очень как-то неспокойно, и все же (я это хорошо чувствовал, четко) будь она другой, более привычной, более обычной, что ли, я, даже робея рядом с ней, мог бы болтать с ней гораздо свободнее. Почему бы в конце концов, если мне это было неясно самому, не спросить у нее, дружит ли она все-таки с компанией брата или нет, и еще — была ли она в том мертвом доме с ними, или сама, одна? Но я не мог ее об этом спросить, не мог и все тут. И внезапно, добавляя еще больше неясности, она произнесла две фразы, с паузой между ними, совершенно разные, отчего меня бросило (буквально) в холод, потом в жар, а после все это перемешалось, перепуталось. Вдруг она сказала (мы как раз были возле спуска к воде, почти напротив памятника Петру):

— Дальше я пойду одна.

Я обмер. Она повернулась ко мне спиной, сделала два шага от меня, потом снова повернулась ко мне лицом и добавила:

— Мне было хорошо с тобой.

Тут же она снова отвернулась и медленно пошла на ту сторону, к саду, вошла в него и скоро, удаляясь, исчезла.