Хороша ли для вас эта песня без слов?

9

Следующий день прошел абсолютно в моем духе. Какие-то бешеные рывки — это я и есть.

К концу четвертого урока чувствую — озноб. Быстренько к врачу на второй этаж. Все как полагается — температура тридцать семь с копейками. Вот вам справка, Галкин, марш домой, только, больной Галкин, не ешьте, пожалуйста, на улицах снег и разные сосульки. Вот это да, а я и не знал, спасибо за совет, он очень кстати, обычно я ем снег, можно даже сказать — просто обожаю снег… Про мороженое я уже слышал только краем уха, улетая от врача.

И озноб, и температура прошли минут через десять после ухода из школы, сами, не потому что я не ел снега. Пятый урок как раз был история, все сложилось очень удачно: в моем состоянии отвечать урок по истории было практически невозможно: озноб, горячка, даты путаются…

Я прыгнул в метро, до Удельной, там электричкой. Попросил в кассе подыскать мне билетик копеек на восемьдесят — туда и обратно. Пирожок еще купил, два даже.

В электричке забился в угол, затих. За ночь и за день что-то во мне определилось, не было той остроты, просто внутри сидел, чуточку при этом как бы вдалеке от меня, какой-то ком, клубок раскачивался, ныл. Все в нем как-то туго переплелось: сама Региша, ее кассета, пустой дом, Стив, наша встреча с Регишей в диетической столовой, пепси, прогулка по каналу, Региша под плащом, с книгой, во время дождя. Ни о чем конкретном из этого тугого клубка я не размышлял — все ощущалось скопом, вместе.

Я сидел в электричке, прикрыв глаза, и только слушал, как она постукивает, ускоряется, замедляется, стоит… Входили и выходили люди, какие-то разговоры, смех, шорох, руку мне, — вздрогнув, я открыл глаза — понюхала собака, симпатичное такое лицо, эрдельтерьер.

…Я вышел из электрички, когда надоело сидеть. Собаки рядом уже не было, вообще было почти пусто в вагоне.

Залив я всегда чувствую кожей, мне ничего не надо было спрашивать, думать, ориентироваться; не глядя почти по сторонам, я сошел с платформы и по улице, перпендикулярной железнодорожной ветке, побрел сначала пряменько, а потом по горке вниз, вниз — к заливу.

Снег был серый, ноздреватый, на дороге кое-где лужи, три шоссе, которые я пересек по дороге к заливу, были мокрыми, с мокрыми рыжеватыми кусками снега по краям. Кругом гуляли вороны, сырые какие-то.

Выйдя на лед, я догадался, что основная тропа в глубь залива по льду, наверное, правее меня: здесь следов было мало. Осторожно я пошел к первым торосам невдалеке от берега. Там, где снег лежал более толстым слоем, под ним была вода; я шел, стараясь находить участки чистого без снега льда, он был совсем немного мокрый, шероховатый и нескользкий. Торосы были невысокими, но только с трудом перевалив через них, я увидел покрытый льдом залив почти до горизонта, до фарватера: впереди меня и правее чернели точечки и полоски рыболовов.

Я добрел, осторожничая, чтобы не замочить ноги, до основной, натоптанной тропы и пошел прямо в залив. Справа от тропы впереди меня, метров через триста, сидел на отшибе одинокий рыбачок — и я дунул к нему.

Я подошел к нему, постоял немного рядом, потом поздоровался.

Подняв на секунду лицо от лунки, он кивнул мне. Лунок у него было три. В двух (я увидел) слегка погруженные под воду стояли два поплавочка. Сам он старательно колдовал над третьей; удочка с кивком и мормышкой на конце лески — никаких поплавков; он то поднимал удочку почти до уровня подбородка, то опускал к самому льду, сообщая при этом рукой мормышке легкую дрожь, — но поклевок не было.

— А у этих что там? — Он кивнул в сторону рыболовов, которых я давно прошел.

Я пожал плечами.

— Не видел?

— Не спрашивал, — сказал я.

— А руками-то они машут? — спросил он, и я понял, что он имеет в виду: не машут ли они, как крыльями, руками, выбирая метр за метром жилку с рыбой на конце, то левой рукой, то правой.

— Не машут, — сказал я. — А у вас как?

— Худо. Утром брала немного.

— Окуни?

— Плотва.

Он встал с ящика, снял почему-то шапку (молодой совсем, подумал я, загорелый), достал из ящика термос, свинтил стакан, вынул пробку и на лил чаю.

— Выпей-ка. Не замерз? — спросил он.

— Да нет.

— Выпей-выпей. Чай неплохой, индийский, со слоном.

Я отпил несколько глотков, промямлил «спасибо» и вернул ему стакан.

— Хочешь, полови, — сказал он. — Бери удочку.

— Да нет. Я не умею. Не ловил никогда.

— Тогда плохо. Начинать лучше, когда ловится. А то вот уже больше часа ни одной шевелёнки.

— Ни одной «чего»? — Я не понял.

— Да, не пошевелила ни разу, ни поплавок, ни кивок.

— Что это? — спросил я обалдело. — Неужели по фарватеру идет?

Он повернулся, глядя, куда я тычу рукой и засмеялся.

— Это не яхта. Это буер. Они же прямо по льду шпарят. Как на коньках. Но с парусом, конечно. Сам видишь.

Да знал я, что такое буер, просто был в каком-то странном психическом поле: не все верно соображал.

Будто кто на веревочке меня потянул: не глядя под ноги, молча, я двинул, как завороженный в сторону мчащегося буера. Он летел легко и быстро, скользил, будто по маслу, удаляясь все дальше и дальше. А я шел и шел в его сторону, уже потеряв его из виду, и шел наподобие заведенного механизма до тех пор, пока не вломился в старую снежную стенку, которую кто-то сложил, чтобы прятаться за нее от ветра во время ловли.