Хороша ли для вас эта песня без слов?

10

Я сказал:

— В конце концов, не очень-то я и виноват, а может, и вовсе не виноват, скорее всего, это просто наследственность, я весь в тебя.

Она говорит:

— Это все разговоры в пользу бедных.

Я ответил ей, вроде бы, вполне резонно:

— Ничего подобного. Чего от меня требовать, если иногда проявляется мой взрывной характер? У тебя же взрывной характер?

— Ну и логика, — говорит. — Надо стало — и давай подстраиваться под мой характер. С таким же успехом, по твоей логике, можно подстраиваться и под отцов характер, ан нет, сейчас это тебе невыгодно.

— Не «невыгодно», а не логично, — говорю. — У него не взрывной характер (да уж, вздохнула она), а у меня взрывной. И у тебя взрывной. Где же мне искать наследственность? Что я, не помню, что ли, эту историю?

— Какую еще историю?

— Ну, с котенком.

— Ох, да пропади она пропадом. Она с твоей и рядом не лежала.

— И ничего подобного, очень даже лежала. Ты думаешь, я не помню? Тебе, значит, было одиннадцать лет, и ты увидела случайно, как ваш учитель географии мучает котенка, ведь так?

— Да, так, ну и что?

— Нет, я в том смысле спрашиваю, не путаю ли я чего. А так-то, я уверен, я все помню. Ты подняла на ноги всю школу, ходила и всем говорила, что он типичный мучитель, или вроде того. Ты же никому покоя не давала, и дирекции, и учителям. Уволили же его в конце концов? И за что уволили? Даже не за то, что педагог, а мучает животных, а из-за того, что ему уже проходу не было, во всех школах вашего городка знали, какой он человек. Ему, кажется, вообще пришлось уехать из вашего городка — работы-то ему не давали, раз он такой заметный.

— Так, — сказала мама Рита. — Теперь вывод.

— А то и вывод, что ты — характер особый, а яблочко от яблони…

— Нет, надо же сравнить такое! Я выступила в защиту животных, а точнее, даже не за животных, а против гнусностей в самом человеке. А тебя приводит домой (хорошо, что еще домой, а не в отделение) милиционер. За что? Он (то есть ты), видите ли, заставил съесть порцию грязного снега несчастного пятиклассника, мальчонку младше себя.

— А за что? — говорю. — За что он его заставил есть снег? То есть я.

— Этот пятиклассник во дворе, видите ли, позволил себе дернуть за косичку вашу Нинулю. Да это вообще детские шалости. Обычные. Да она, может, ему просто нравится, а как это выразить по-другому, он не знает. У детей это часто: нравится девочка — надо ей язык показать или ножку подставить. Эко диво!

— Да-а, — сказал я. — Не ожидал.

— Чего не ожидал, ну чего не ожидал-то?

— Будто нет другого взгляда на такие вещи. Да сама же вечно твердишь нам о пристойности, о человеческом отношении к женщине.

— Вон куда загнул!

— Ну и загнул. Нинуля новенькая, Нинуля девочка. А он хам. Мелюзга поганая, пятиклассник, а уже хам.

— Да? А мне приятно слышать? Он, говорит милиционер, сын-то ваш, да ты сам все слышал, и говорит тому: ешь, ешь снег, ешь грязный снег, а сам держит его за край пальто и за воротник и тычет носом в черный сугроб. Виданное ли дело, Егор?!

— А что бы ты хотела?

— Ты же над ним издевался, ты его унижал.

— Вот именно. А я считаю, что это именно он ее, как девочку, унижал. Если бы я ему мораль прочел или бы заставил извиниться — это маловато рядом с его проступком. Пусть я его унизил, но он будет помнить, что его ждет, если он себя, гад, будет так вести.

— Ты считаешь, — говорит, — что все поровну получилось: сколько он Нинуле, столько и ты ему, да?

— Да.

— А я считаю, что с твоей стороны этого получилось многовато, так сказать, с верхом. Боюсь, что твой пятиклассник, особенно если ему Нинуля нравится, запомнит не то, как он себя вел, а то, что над ним издевались. И еще…

— Что же — еще? — говорю.

— Загляни-ка в себя, на всякий случай, голубь мой. Вспомни-ка, да поглубже загляни, что у тебя за настроение тогда было. Не лучшее, может быть, а? Может быть, оно было, как ты выражаешься, поганое, а? Когда ты его мучил.

Я задумался и честно сказал, да, оно было плохое, это настроение, оно было поганое.

— Дальше я не настаиваю, — сказала мама Рита. — Дальше думай сам. Не исключено, что в тебе была лишняя отрицательная энергия и ты этому пятикласснику подарил кое-что за Нинулю (на это «за» она нажала, как, впрочем, и на последующее «от»), а также кое-что от себя. Как бы вот мне, Егору Галкину, плохо — пусть и тебе будет плохо. Некий излишек своего «плохо» подарил. Покопайся-ка в себе.

Вообще, весь этот разговор с мамой Ритой, ну, ту его часть, которую я здесь изобразил, я провел уже с легкой почти душой, она, мама Рита, помягчела. Самое же начало его, вскоре после того, как обожаемый товарищ милиционер приволок меня домой (впрочем, он меня не волок, раз уж я сам смиренно и спокойно назвал свой адрес), — самое же начало этого разговора было малоприятным: учусь я чрезвычайно средне, занятия изящным рисунком меня отнюдь не облагораживают, может быть, даже мешают моим занятиям школьным, вечно я где-то — неизвестно, где еще, — болтаюсь. Не исключено, что по темным дворам, и — нате вам — издевался над человеком, который меня и младше и послабее.

Словом, вначале она крепко за меня взялась, и я долго, иногда только похмыкивая, ждал, когда она избавится от лишнего жара, чтобы мне хоть что-то сказать в свою защиту. Мне предпочтительней было, само собой, перевести весь разговор, так сказать, «в плоскость» (мама Рита) спора, хотя, честно говоря, спорить с ней было трудно, она умела здраво рассуждать и главное — с годами приучила меня вот к чему: уметь слушать в споре своего собеседника и особенно — все время следить за тем, не пытаешься ли ты сам, одержимый в споре своей идеей, подгонять логику под эту идею и возражать своему противнику в споре только потому, что возражать надо, хочется, не считаясь как бы с его доводами.

Представляю, каково было людям вокруг нее, когда она была еще девчонкой моего возраста, жила в малюсеньком городке, как теперь, говорят «в средней полосе России», полдня, если не больше, шастала по речке босиком, с грязными ногами, ловила рыбу, приучалась вести домашнее хозяйство, может быть, еще и в куклы играть не бросила, а уже имела склонность говорить, когда надо, связно, толково, убедительно и доказательно. Надо думать, была же эта склонность и черта у нее в детстве, не просто же потом в Ленинграде настрополилась, ведь так?

Она у себя в своем маленьком городке проходила «за артистку». Дед с бабкой были почему-то против такой ее карьеры, и, окончив школу, она буквально (оставив толковое, я думаю, письмо своим старикам) сбежала в Ленинград, чтобы поступить в театральный и стать артисткой.

По причине, не ясной маме Рите до сих пор, конкурс она не прошла — все завалила. Под горячую руку, чтобы не возвращаться к тому же, на свою тихую речку, потерпев поражение, она стала сдавать экзамены (а в театральный экзамены прошли пораньше) в институт, куда вроде бы поступить было вовсе уж не менее трудно — в политехнический. Экзамены она сдала блестяще, ее приняли, но самое поразительное, что, поступив, она, не бросая своих артистических наклонностей (вечера там, спектакли, капустники), бешено увлеклась наукой — с головой в нее ушла. Как говорит она сама, нашла необыкновенную красоту и гармонию в мире чисел, букв и формул. И вот эта река прекрасных чисел понесла ее, захватив целиком, но, как видно, не на все сто процентов (нет, не так, скорее всего, даже больше, чем на сто, но был еще запас и других сил), понесла ее эта река науки, и где-то там, в серединке этой реки или поближе к устью (то есть маячившему впереди диплому), на песчаной косе оказался робкий тихий такой (на первых порах «икс») молодой человек с саксофоном-альтом в руках — мой папаня. Дальше они поплыли вместе, не буквально, конечно, по реке науки или там, реке музыки, а просто, так сказать, по реке жизни, потому что, как сказала однажды мама Рита, для нее река науки — это и есть река жизни, как для папани река жизни — музыка.

Она, мама Рита, вполне заставила меня призадуматься, так нередко бывало, хотя она и не знала об этом, я ей не говорил. Действительно, может быть, наказывая этого сопливого пятиклассника, я перегнул палку? Может, мне самому было так худо, что я сгоряча добавил ему лишку? Мол, мне не сладко, так покушай и ты этого.

Да-а, здесь следовало поразмыслить: не хотелось быть подлецом, а объяснять все чем-то вроде бы хорошим и правильным — только защитой Нинули.

Звонок в дверь! Кто бы это мог быть, к кому и по какому такому поводу, если у Митяя и папани свои ключи?

Н-да-с, все ясно. Ясно, к кому. Непосредственно к маме Рите, хотя доставать будут именно меня. Заход с другого фланга. Милейшие люди, родной отец и родная матушка этого несчастного пятиклассника, который, само собой, отродясь не ел грязного снега и даже ничего подобного от жизни не ожидал.

Так что пришли именно по этому вопросу.

Теперь ясно что будет. Ситуация была такая, как и была (ну, эта с пятиклассником), ничего с их приходом не изменилось и не добавилось к ней самой, все мы с мамой Ритой уже обсудили, но только за счет захода этих родителей, которые, ясное дело, не такой жизни желали своему милому чаду, я в большей степени, чем раньше (хочу я этого или нет), превращался в глазах мамы Риты в человека с дурными наклонностями, на которого, само собой и как видно, двор и улица влияют посильнее, чем умные разговоры и занятия изящным рисунком.