Хороша ли для вас эта песня без слов?

25

— Я уже говорил тебе, — сказал дядя Алеша, — в устройстве парусного судна важно все, абсолютно все, как впрочем… ну, да ладно… словом все. Обрати пока внимание на очень важную деталь, да не деталь, а одну из сутей этого дела, она много с чем связана, но прежде всего со скоростью судна, — я имею в виду соотношение центра парусности судна и центра бокового сопротивления. Киль, у нас он называется шверт, он подвижный, качается, как маятник, он может быть разной формы, длины, закреплен под некоторым углом в сторону кормы или висеть строго вертикально ко дну, но назначение у него одно — препятствовать дрейфу. Ну, что такое дрейф, ты должен знать, не маленький. Скинь плоскодонку на воду, ветер развернет ее носом или кормой и будет ее сдувать. Сядь в лодку, — кстати, ты сам сделаешься сразу пусть несовершенным, но парусом, — плоскодонку будет сдувать сильнее, уже сложным образом, ты берешь в руки весла и начинаешь грести в определенном направлении, держишь лодку строго по курсу, а тебя сдувает все равно; ты дрейфуешь — отклоняешься от курса; если к твоей плоскодонке приделать киль, или шверт, — дрейф станет меньше… ты сидишь в этой плоскодонке на корме, а впереди мачта и парус, ветер дует точно перпендикулярно борту, у тебя в руках кормовое весло, практически руль, который, как и шверт, мешает ветру сносить тебя… Ветер точно в борт, то есть ты идешь курсом галвинд, ты и парус, главное, парус помогает дрейфу, и вас сносит с курса… Конечно, и борт судна помогает дрейфу, шверт и руль — мешают… Ты догадался, что от площади, формы и расположения паруса и шверта лодка, желая как бы уйти от ветра, будет стремиться повернуться к нему кормой, — это значит, что лодка стремится увалиться, ува-ли-ва-ет-ся, так говорят, — или носом — лодка при-во-дит-ся, говорят, «привестись к ветру». Ликбез.

— Что?

— Ликбез. Ликвидация безграмотности.

— Незнакомое что-то.

— Догадываюсь… Но тебе на курсе не надо ни приводиться, ни уваливаться, а лодка все стремится по ходу сделать либо то, либо другое; чтобы помешать этому, ты будешь выравнивать ее рулем, то есть ставить перо руля под углом к ходу лодки, принимая на руль давление воды — лодка-то движется — и мешая тем самым ходу лодки, ее скорости. Так вот, лодка будет крутиться, а не идти строго по курсу, будет приводиться или уваливаться в зависимости от того, как расположены по отношению друг к другу грамотный парус, у которого есть так называемый центр парусности, и шверт, у которого есть центр бокового сопротивления. Эти два центра парусности и бокового сопротивления находятся — если смотреть по вертикали, — находятся, должны находиться на разных параллельных вертикалях, расположенных одна над, а другая под водой. На вполне определенном расстоянии друг от друга: первый центр несколько впереди, ближе к носу лодки, второй — к корме. Все ли ясно? Вот такая лодка будет считаться грамотно сбалансированной. Не будет крутиться то туда, то сюда на ходу. Все понял?

— Ага. Утрясется, я думаю.

Я не мог ему сказать, что он рассказывает излишне монотонно, непохоже на себя самого. Рассказывай он обычно, весело, даже бойко как-то, я думаю, я бы понял… я бы понял… ну, как-то и меньше, и больше одновременно. Настроение у меня было бы получше.

Может быть, я все-таки зря пришел с Регишей. Она тихо, молча сидела на уголке тахты. Когда я позвонил в дверь и дядя Алеша открыл нам, он только на мгновение больше, чем на меня, посмотрел на нее и впустил. Он помог ей снять пальто (опять сильно задувало на улице, холод). Потом уже она сказала:

— Меня зовут Регина.

Он назвал себя, добавив, что ему очень приятно. Было ли ему приятно, думал потом я. Вряд ли (дурак я!), вряд ли ему было приятно, скорее всего неловко.

— Чаю? — спросил он у Региши, уже теперь, после лекции обо всех этих бешеных точках парусности и сопротивления.

Региша кивнула.

Я унес от дяди Алеши маленькую стопку книг: «Суда строим мы сами», «Парусные катамараны», «Школа яхтенного рулевого» и «Пионерская судоверфь» — книжка для маленьких, а я и был таким.

Почему-то совершенно не могу вспомнить, в какой части мая был этот мой заход к нему, один из немногих. Он всегда встречал меня очень радостно, пили чай, ползали по полу, иногда до одурения и без всякой пользы, как мне казалось. Катамаран рос прямо на глазах. Только потом я узнал от него, что многие люди ему помогали, особенно один его приятель, инженер, но, когда я об этом узнал, мне и в голову не пришло, что это мог быть Шарик. Я тогда и не подумал, что это не Шарик, а когда, много позже, вдруг остро так задал себе этот вопрос, то тут же и отругал себя за него: Шарик и дядя Алеша были фантастически несовместимы, как, допустим, елочный бенгальский огонь и, извиняюсь за шутку, надувной шарик. Или… или… Что-то я не помню, взрывался ли хоть раз у меня шарик от искры бенгальского огня, или там холодные искры? Ну да ладно, в приведенной выше шутке эта проблема чисто техническая.

Никак не могу вспомнить, сколько же раз я сумел зайти к нему на этой стадии нашей работы (нашей? Ха!), на последнем, финишном рывке моей учебы в школе в этом году, вообще — на каком-то финишном рывке.

— Мы куда пойдем? — спросила Региша. — Куда гулять?

— Может быть, здесь побродить, в нашем районе? Или поедем в яхт-клуб, там лодки…

— Я сонная какая-то, не стоит. Домой, что ли, пойти?

Я дернулся.

— На воздухе лучше, — промямлил я.

— Куда уж лучше. Побродим тут. Я люблю свой район, часто гуляю, иногда так нагуливаешься, думаешь, как бы так похитрее пойти, хотя бы кусочек новым маршрутом, иногда получается, но чуть-чуть…

— Ага, — сказал я. Мы просто брели. — Шикарно гулять, если долго не гулял, после дачи, например, или пионерлагеря…

— Или если из дому долго не выходишь. Сидишь над книгами. Ах, книги, книги… «Белеет парус…» Ваш какой будет?

— Кстати, о лавсане. Я и не позвонил. Дядя Алеша сказал…

— Белый, наверное?

— Ну да, белый, если лавсан…

— А не лавсан?

— Он хочет голубой или лучше желтый, он лучше по цвету к оранжевым поплавкам.

— Красота ваш лавсан. Красота.

— Может, его и не будет. Вроде бы, если я ничего не путаю, он не красится, или я чего-то путаю. Хэбэ, тот легко красится, я сам себе красил майку желтой «Фантазией». Знаешь такую?

— Пришлось узнать. Мачеха посылала. — Она усмехнулась: — Сказала, любую. Я сдуру и спрашиваю в магазине: «У вас нет никакой „Фантазии“?» Спросила: глазами не вижу. «Нет, — говорит девушка, а ее напарница кивает: — У нас нет никакой „Фантазии“».

— А я, глупая, подумала, что ж, они правы, никакой фантазии у них нет. Нет и нет. Я ушла тоже без фантазии.

Зато я, кажется, ее проявил в полной мере раз и навсегда. Я сказал:

— Вот пятнадцать рублей.

— Какие пятнадцать?

Она взяла деньги.

— А, те самые? Для этого корабля с окошками, как глаза у лемура. Что-нибудь продал?

— Да нет, — сказал я. — Из хозяйственных денег. Я теперь за хозяина, мама уехала. Сэкономлю на продуктах.

— Очень мило, — сказала она.

— Ну, это так. Общие слова. Скорее всего устроюсь на почту, верну как-нибудь.

— Да, лучше все делать правильно.

— Ух ты, ты прямо как мама — «делать правильно»! Это знаешь как сложно — делать правильно?

— Нет, не знаю, первый раз слышу.

Мы улыбнулись друг другу, в первый раз за сегодня, да нет, мне показалось, за прошедшую эпоху.

— Вообще-то, делать правильно — это просто, стоит захотеть…

— Ну уж, — сказал я.

— Так говорят умные люди. Стоп. На «Муравье» поедем, на этой моторной телеге?

— Конечно. Конечно.

Неожиданно я обнаружил, что мы в маленьком юсуповском саду, уже сидим на скамеечке; значит, незаметно для меня сделали левый поворот в сад. Горка слева и сзади, верти, верти головой, горка, деревья, вот он, вот он, мертвый дом, гляди на него, растопырь глазки, как лемур, шире, шире: дом ремонтируется.

Я поглядел на Регишу. Она кивнула.

— Да, я знала. Я уже видела. Очаровательно, правда? Это не мое слово.

— А… когда я… отдал тебе кассету, ты бывала здесь, была? До ремонта, я имею в виду.

Я говорил медленно, нормально, но мне казалось, что меня несет: то ветер четко в корму, чистый фордевинд, «фордак», как шутя говорил дядя Алеша, кого-то передразнивая… мощный фордак, парус полный, шипит за кормой вода, никаких дрейфов вбок, шверт просто не нужен, он вовсе не нужен, он под водой гасит скорость, его можно, нужно поднять, убрать совсем… я в этот момент изо всех сил старался его не убирать: слишком уж меня волокло, слишком… И все-таки я спросил:

— Ты… одна приходила? Один раз?

— Одна. Два раза. Я никогда не приходила туда с кем-нибудь. Один раз с тобой, но ты сам пришел.

«Кто же тогда, кто написал там «Стив» и нацарапал «Региша»? Значит, сама? Неужели сама? Не похоже это на нее, не похоже… Сама…»

Но я опустил шверт в воду (или не поднимал до этого?) — слишком уж меня несло. Я не мог почему-то спросить, кто же написал их имена. Теперь уже она не будет сидеть там одна. Мы уже познакомились, я отдал ей кассету, мы виделись, она могла мне позвонить, и все-таки она приходила в этот мертвый дом одна, одна, одна… Если бы я в этот момент расплакался (гадость какая — я был близок к этому), то я бы просто не знал отчего: оттого, что она не будет теперь здесь сидеть одна-одинешенька, или оттого, что она все равно ходила туда одна, хотя… хотя я уже у нее… был, ей было хорошо со мной, хорошо, хорошо — она сама мне так сказала. Да, это были бы еще те слезы, двух сортов, как минимум, как в скромной двухцветной шариковой авторучке. И еще добавилось: может быть, именно тогда, когда она сказала, что ей хорошо со мной, и ушла (точнее, наоборот, но с секундной паузой), то ушла она именно туда, в этот пустой дом. Но и этого я не мог спросить. И сквозь слезы, которые поднабрались в комок и болтались у меня где-то в горле, я вдруг подумал (и слезы исчезли, будто их и не было вовсе): неужели всегда, пока мы дружим, всегда будет что-то такое, что мне у нее дозарезу нужно будет спросить; у меня будет не получаться, может быть, потом это (вот как сейчас) прояснится само, но к этому моменту у меня уже будут новые вопросы, потому что до этого произойдут, обязательно, новые события.

И вдруг еще, запоздалое, из другой оперы (из той же самой, думал потом я): она ходила за „Фантазией“ по поручению мачехи, мачехи. У них со Стивом — мачеха.

(Странное дело, этими и подобными мыслями я был загружен тогда выше головы, или, если смотреть от земли, то, по крайней мере, достаточно высоко, несколько выше уровня сердца, к тому же ситуация чуть позже стала вовсе уж не сладкой, и я даже не говорю о хозяйственных хлопотах по дому, и при всем при этом вдруг я стал прилично учиться; по нескольку часов в день, как в вату, ничего не слыша вокруг себя, я зарывался в учебники и свои незамысловатые тетради; в школе, в глазах Аллы Георгиевны и других учителей я был, как ясное солнышко, светился, излучал и так далее, они разводили руками, неловко даже задевая руками это свечение, но это мне, мешая, в итоге не помешало, и я вполне прилично закончил учебный год. Чудо.)

Как странно прозвучали слова Региши: «Я найду себе новый пустой дом, а потом его снова отремонтируют. И так — долго».