Хороша ли для вас эта песня без слов?

27

Когда он это сказал, мне показалось, я ослышался, так, по крайней мере, часто пишут в книжках. Будто он не мог сказать ничего подобного, будто он был лучше, чем я думал, а я именно так и думал, что он почти дрянь последняя, но — я надеялся — лучше, чем я о нем думаю. То есть, я думал и так, и эдак, но надеялся-то я на лучшее. Эт-то на меня похоже!

Вода в речке (в заливе? Мы сидели на пляже как раз в том месте, где устье — без точной границы — соединялось с заливом)… вода там, в этой сложной гидродинамической неразберихе была то ли теплой, то ли прохладной: смешно, но я в этом поначалу не разобрался, хотя и сунул руку в воду (а потом вообще было не до этого).

Мы сидели все букетом почти возле воды, как раз напротив и правее яхт-клуба, но не со стороны Васильевского острова, а с другой, Приморского парка: то есть пруды за спиной с утками и лебедями, елочки, белочки (еще дальше за ними — гребной канал), потом растительность; корт для футбола, опять условный лесок, то шире полоса, то поуже, пляж, мы и вода. Сидели как-то вразброску, хотя и рядом. Региша чуть поодаль, настолько, в общем, недалеко, что я мог пересесть к ней и брякнуться рядом на песок, но, когда мы расселись и я сел тоже, она немного побродила и села за сто верст от меня, но настолько недалеко, чуть дальше, чем другие, что я постеснялся пересесть к ней. Чего, собственно? Купаться тут было запрещено, но никто и не лез, воздух был слегка арктический, может быть, поэтому я, опустив поначалу руку в воду, не мог определить точно, какая она. Мы сидели (это я твердо помню) в той части пляжа, где полоса негустого лесочка была наиболее узкой и хорошо был виден асфальт дороги, а мы — с него. Эту деталь я добавляю для общей картины, для того, чтобы было понятно, кто кого мог запросто видеть. Речь на пляже (так мне сказала, пролетая по двору, прекрасная Ираида) должна была пойти о покупке сверхмореходного «Муравья» (где-то вдалеке, за поворотом Малой Невы, ближе к Голодаю, точнее, на нем самом он и сидел, «Муравей» — в муравейнике среди муравьев…). По пляжу бродили рыболовы с длинными удилищами и безынерционными катушками. Только один был с простой катушкой; в кожаной истрепанной куртке, в болгарской замшевой кепочке на меху, с сумкой через плечо, здоровый такой амбал, как борец. С ним были две собаки (со временем я убедился, что обе его); одна — пойнтер, белая, с желтыми пятнами, вторая — очень похожая на сеттера — белая с черными. Между собой они не играли, а иногда (мне даже казалось) готовы были погрызться. Собачья жизнь.

И вдруг он и говорит (не этот, конечно, не хозяин и слуга двух собак), вдруг Стив и говорит после общей вялой болтовни вовсе на другие темы:

— Я здесь, братцы, по-своему распорядился. Такую машину, такой мотоциклик за такие гроши упускать было туповато, я и взял. Так что плакали наши и ваши денежки, все четыреста, а «Муравей» подождет, куда он денется, да? — спросил он у блондинчика, а тот пожал плечами.

Обе наши девули, и Галя-Ляля и Ираида, громко так, капризно протянули: «Ну-у во-от, Стив»; Региша, молчала, потом вдруг дико захохотал Венька Гусь, а во мне что-то хрустнуло. Это как же так? Я даю ему кровных пятнадцать рублей, не моих, папи-маминых, а он (в этот момент я даже и не подумал, что и сам-то не очень хорош, да и виноват я сам, но все во мне хрустнуло, точнее, что-то, а все вокруг этого тихо закипело, может, потому, что я сам был не очень-то хорош с этими пятнадцатью рублями: в конце концов, я мог их и не отработать на почте).

Кроме блондинчика был и еще парень, тот самый, что сидел за рулем, когда их «Запорожец» как сачком и как слабую бабочку изловил меня недалеко от Лахты перед поездкой в какой-то магазин, и сейчас нас было вполне прилично по количеству, и на дороге у нас за спиной стояли две машины, на которых мы и приехали. Может быть, они неправильно стояли, не как положено в этом чудесном месте, а может, и правильно, но — кто его знает! — легко допустить, что это имело значение. Попозже.

— Да, хорош ты гусь, — сказал как-то немного грустно Брызжухин (он сидел чуть ближе меня к Стиву, рядом с Ираидой, а она прислонялась к нему своим кинематографическим плечиком). — Хорош.

Гусь взвизгнул от восторга и замолчал.

— Тихо ты, Веня, — сказал ему Стив. Потом, поцарапав своими когтями песок, добавил: — Надо о будущих деньгах думать, чтобы вам вернуть, или все же взять «Муравья», на новые. Вон доска плывет по реке, рубля на полтора потянет. — Это он Брызжухину на доску показал. — Нырни-ка за ней, Стасик. Может, мы из досочек и сами кораблик сколотим, а? Нырни-ка за ней, Стася!

— Вода холодная, — сказал Брызжухин.

— Будет у нас каюта, теплая, ты и залезешь погреться. Давай, Брызжухин, ты у нас — хоккей, лед и прочее, холодное, ты же привыкший. Ну, нырни за досочкой!

— Здоровье дороже.

— Да-а-а? А я думал, для тебя деньги дороже?

— Не ходи, миленький! — сказала, обняв Брызжухина, Ираида и я, дурак, не понял, серьезно она или шутит, серьезно или все-таки шутит.

— Достал я для тебя джинсы недорогие, вернее, продал недорого, так ты счастлив был…

— Стивчик! Стив! — сказала Ираида. А в глазах у меня плыла, как в мареве, Региша. Отплыв от нас, она опустилась на песок и села поодаль.

— А я знал, почему ты был, Стасик, так счастлив. Чем дешевле джинсы, тем меньше надо было выпрашивать денег у твоей родной матери. А? Не так, что ли?

Ираида вцепилась в Брызжухина, может, поэтому я пролетел свое расстояние быстрее его, хотя и сидел на песке дальше от Стива. А этот… уже стоял, этот гад ползучий…

…Я его бил, молча (или я ошибаюсь), молча, как говорят, исступленно, по корпусу, по корпусу — лес трещал — по корпусу, по подбородку (попал — он закачался), опять по корпусу (может быть, эти от дороги уже шли, не знаю, не знаю), я не иссяк, просто он, гадина, сообразил, наверное, что меня тоже можно ударить, бить, что не такой уж я маленький, что попадаю я прилично, и он стал меня бить, расчетливо, с толком, хотя я и не падал, держал удары, махал руками, как мельница, но удары держал, кровь, соль во рту (может быть, они догадались, подходя, когда он меня добивал, что я сопляк, куда слабее Стива, младше, хотя и длинный, все сообразили, подойдя ближе, а шли в нашу сторону потому, что машины наши стояли неправильно).

Еще до их окончательного подхода все вскочили, но никто не успел мне помочь, Брызжухин рвался (говорила мне потом Ираида) ко мне, но она, дура (говорила она потом о себе), почему-то в него вцепилась. Корш сбил Стива с ног в тот момент, когда они были совсем уже рядом, близко, и первый милиционер взял за шкирку и поднял Стива, а второй просто клещами сжал мою руку, плотненькими тисочками. Им нельзя было, конечно, нас бросать, так что остальные метнулись к леску и исчезли, да и непонятно было, кто они, остальные: народу на пляже вечером было мало, все сидели вразброску, да и мы сидели не так уж тесно; может быть, эти остальные были трусливыми свидетелями, а вовсе не друзьями и не участниками…

— В машину, — сказал мне второй.

— Можно, я лицо помою? — спросил я как-то вяло. — А то жжет.

— Можно, — сказал он и повел меня к воде. — Мойся.

Там он отпустил меня, я умылся, вернее, начал умываться.

— Что произошло? — спросил он. Почему-то я отвечал, не запинаясь, может, потому, что продолжал мыться.

— Да этот заставлял одного парня лезть в воду за доской, издевался, — сказал я.

— Ты их знаешь? Знакомые тебе люди?

— Нет, — соврал я, полоща рот от крови. — Первый раз вижу.

— А они между собой? Знакомы? Не заметил?

— Вроде нет, не понял. Не разобрался.

— Ты-то чего полез? Они вроде покрепче тебя будут.

— Он издевался, — сказал я.

— В каком классе? Учишься в каком классе?

— Кто? Я, что ли?

— Я, — сказал он, вдруг улыбнувшись.

— В шестом, заканчиваю.

— Отличник? Четверок нет?

— Нет, чуть выше среднего. Четверок достаточно.

— Ну поехали. Хочешь в милицию? Побеседуем. То да се.

— Оч-чень, — сказал я. — Вообще-то мне бы не следовало.

— Ну да? Почему?

— Маме это ни к чему. Она нездорова, — соврал я.

— Хм… Ну оставайся. Ладно, я все видел, да и лицо у твоего обидчика знакомое, а-а, вспомнил, я здесь его и видал. Выпендривался.

Он ушел по скрипящему песку. Плечи слегка опущены. Седой. Все это я отметил боковым взглядом: я смотрел на Регишу. Она продолжала сидеть на песке, точнее, на дощечке на песке, глядя в воду, мимо меня (потом я понял — мимо всего).

Я подошел к ней.

— Меня предупредили недавно, — сказала она ничьим голосом, и я то ли напрягся, то ли обмер, — что тот его привод — предпоследний, значит — этот последний. — И дальше, уже как гром выстрела: — Зачем ты это сделал? Зачем ты начал?

Голос мой, видно (когда я ответил, отвечал), шел из какого-то надломленного пространства, подчищенный, вымоченный в уксусе, чисто технический, что ли…

— Не я, так это бы сделал Брызжухин. Стив издевался над ним.

— А раньше? Не издевался? — Это голос Региши. — Брызжухин пощадил бы свои хоккейные руки, а оправдание придумал бы. — И дальше: — Не в лодке дело, не в мотоцикле, не в пятнадцати рублях. Мой отец и мачеха не в счет. У меня есть только он, мой родной брат. В школе, когда я была поменьше, только он защищал меня, только он. Хороший, плохой — он мой брат. У меня никого, кроме него, нет.

Она встала, глядя мимо меня (только раз бегло взглянула), сделала шаг от меня…

Ираида, Галя, Корш, Брызжухин, Гусь протягивали ко мне руки, они очень-очень-очень-очень просили меня отвести их поесть мороженого, они все оплатят, лишь бы я отвел их, не бросил, показал им, где в этой жаре прячется маленькая мороженица. Нет, это было потом, во сне. Я качал головой и отказывался, отказался. Да нет, вовсе не во сне это было, на самом деле, только минутой позже. Не явно, но они просили меня быть с ними. Не покидать их.

— Не звони мне больше, пожалуйста. Не замечай меня. — Этот голос Региши мне тоже снился, точно накладываясь на тот, что был на самом деле, прозвучал, долго звучал в холоде, под дождем, довольно сильным дождем, накрывшим реку, залив, яхт-клуб, лодку «Муравей»… На меня не упало ни капли.