Хороша ли для вас эта песня без слов?

16

Наверное, это идиотское занятие: долго, уставившись в одну точку, да если и не в одну, а в несколько точек, смотреть в окно. Может быть, только людям пожилым или которые нездоровы, это простительно. Но когда тебе перевалило всего лишь за первый десяток, ты неблестяще учишься и чаще всего отсутствуешь дома — это, ко всему прочему, еще и странно, тут мама Рита права. Стоит ее Егорушка у окошечка, полчаса стоит, час… о чем таком особенном он, со своими данными, может думать или что такое он замышляет? Да, это подозрительно.

И все-таки это мое тупое глядение в окно подсказало мне одну верную мысль. До настоящей весны было еще далеко, и, в общем-то, было прохладно, так что сам бы я до этого не додумался, но факт остается фактом: я увидел на улице сумасшедшего живого велосипедиста — было сухо. Черт побери! Да ведь можно обтереть пыль с моего велика и погнать куда глаза глядят! У нас их было целых три: мамы Ритин, папанин и наш с Митяем, а точнее, мой, так как Митяй к нему давно уже не прикасался, отъездил свои годик-полтора в детстве — потому что это всем положено — и забросил непродуктивную идею велосипеда ко всем лешим. Велосипеды наши были куплены, когда Митяю было лет семь, а мне на пару лет меньше, так что я, по крайней мере тогда, не очень-то и учитывался, а покупать четыре сразу было и дороговато и тяжеловато для нашей, не очень-то большой квартирки, хотя велосипеды и были складные. Вообще они появились у нас в те дни, когда повальный интерес к ним совпал с курсом нашей семьи на здоровье: тихая езда всем (или почти всем) коллективом по специальным велодорожкам вдоль шоссе в сторону Лахты, работа ног, работа рук, работа легких, ласковый встречный ветерок, легкая испарина на лбу, волчий аппетит — чего еще надо? Мою «Десну» вишневого цвета я любил больше двух других: как-то я к ней привык, поставил другое, удобное седло и содрал с нее все, что не имело, на мой взгляд, прямого отношения к быстрой езде: багажник там, переднее и заднее крылья, щиток у передней шестеренки, всякие там звоночки и зеркальца — оставил только сумочку с инструментами. А то, что касается грязи, луж и дождя, то этим я, снимая крылья, просто пренебрег: в конце концов гонял я на ве́лике, вовсе не одеваясь во все лучшее, да и не в гости на нем я ездил, само собой.

Да-а, просто блестяще было, что я вдруг прилип на часок к оконному стеклу, а какой-то человек со странностями постарался за меня и проехал на велике в поле моего зрения, хотя до настоящей весны было ого еще сколько.

Я стоял у окна и все думал и думал, как это могло произойти, что в тот вечер ни я так и не отдал кассету Регише, ни она, хотя бы прощаясь, не напомнила мне о ней. Может, для нее это было не важно? Может, главное было то, что кассета нашлась (правда, это слово здесь вовсе не годится: для Региши она скорее сначала как в воду канула, а после как из пепла возродилась)? Совершенно непонятно было, как это я тогда так свободно сказал ей «я принес тебе твою кассету», — ведь ее у меня с собой не было, она была дома. Я спрашивал себя об этом вполне резонно: тогда, в пустом доме (и после, в саду и на улице), я вполне мог полезть в карман за кассетой, я почему-то был абсолютно убежден, что она у меня наверняка с собой. Заскок какой-то, что ли? Или, когда я в этой набежавшей на город черноте вдруг понял, что должен идти, уже иду в тот дом, мне было не до чего? Я шел, как бы это сказать, в полную неизвестность и не мог вообще прикидывать, понадобится или не понадобится мне эта кассета. Да, пожалуй.

Ну а что же теперь? Как быть с кассетой? Конечно, разница была — отдавать ее тогда, раньше, когда я вообще не знал, как мне быть, и теперь, когда я уже сказал Регише, что она у меня, — разница колоссальная. Но мне было неуютно как-то от мысли, что и теперь кассета — это повод для встречи, хотя, может быть, повод и меньший, чем раньше: где кассета, Регише известно и вас, Егорушка, никто не просил особенно-то торопиться с ее передачей.

Однако велосипед, велик мой ненаглядный! Я знал, когда гонишь на нем, легче думается, плавнее.

Когда я вместе с ним ссыпался с антресолей, загрохотав на весь дом, мама Рита пулей вылетела в прихожую.

— Кажется, жив, — сказала она, глядя, как я встаю с пола, потом добавила, ткнув пальцем в велик: — Зачем это?.. Не было печали.

— Весна, — сказал я, пожимая плечами.

— Не лето еще, нет? Занятно. Как ты определил, что весна? А?

— По температуре, — сказал я. — По календарю.

— По прилету некоторых видов пернатых?

— По прилету некоторых видов пернатых, — сказал я.

Она изобразила жест полководца, указуя рукой в мою комнату: туда-де я должен убираться, с великом, конечно. Я убрался; следом прилетели две тряпки: большая сухая — под велик, маленькая мокренькая — обтереть с него пыль.

Вылизав велик мокрой тряпицей, я с мягким грохотом высыпал на большую тряпку весь свой инструмент и, уже начав размышлять, есть или нет в доме керосин, сообразил, что еще глубокой осенью поступил как хороший хозяин: разобрал обе втулки и как следует промыл в керосине их и цепь, так что эти хлопоты отпадали. Но видимо, общий грохот — и инструментов, и моего падения — и дебатов с мамой Ритой сделали свое дело: я услышал, как над моим ухом задышал любимый брат Митяй. Я как раз начал накачивать заднее колесо, он тут-то и задышал, и это было вовсе уж неожиданно: никогда он этим не интересовался.

— Ты чего? — спросил я. — Завидно, что ли?

— Да нет, — сказал он, помолчав. — Странная довольно-таки мысль пришла. Сама по себе нормальная, но с запозданием.

— Что за мысль? — спросил я.

— Да так себе — предположение. Не исключено, что я несколько отклонюсь от чистой математики. В сторону физики. Есть намеки — уже переползаю в другую область. А там — лаборатории, сложный инструментарий, установки, кое-что, я знаю, приходится и вручную и на станках точить самому — а я в этом ни в зуб ногой. Понял?

— Только сам факт, — сказал я.

— Но ведь надо что-то уметь делать руками, учиться, что ли, пробовать?

— Ну, это надо иметь в крови, такую склонность, — сказал я.

— Да, но… — сказал Митяй, — это несущественно. Главное — это надо. Ты брякнул своими ключами от велосипеда — я среагировал. Если заняться, может быть, это перейдет в кровь, как потребность? Ты что об этом думаешь?

— Да ничего. Может и перейти. Но надо, чтобы у тебя была нужда в этой возне. Такая же нужда, как будет в лаборатории, если ты в ней окажешься. А сейчас нужды нет.

— А желание, — сказал он. — Оно же возникло?

— Верю. Но нужды-то нет. Не с чем ведь тебе возиться, чтобы что-то сделать напильником или починить. Выдумать-то это трудно.

— У тебя ничего не сломалось? — спросил он с надеждой, понимая, что я прав. — Может, я попробовал бы что-то сделать. Полезное.

— Все цело, — сказал я.

— Жаль, — сказал Митяй. — Я, само собой, знаю кой-каких способных ребят-физиков с физмеха, первокурсников, со второго — у всех золотые руки.

— Ну да, с детства, — сказал я.

— Во, именно, — Митяй вздохнул. — Я же в таком положении, что хоть покупай электроутюг, шмякай его об пол и ремонтируй — нелепица.

Я согласился, что это нелепица.

Его вздохи синхронно совпадали со звуком, точнее, с шипением, с каким я накачивал теперь уже переднее колесо; Митяй даже не вздыхал, а сопел, что ли, — осознал, так сказать, что его правильная мысль не нашла с моей стороны поддержки. Но что я мог сделать? Рассуждал он вполне здраво, но никакой нужды в жизни что-то починить или что-то создать не было. Не ломать же утюг в самом деле. Пожалуй, можно было самому (ему, конечно) собрать магнитофон там или телевизор, но я не стал ему это предлагать — работа сложная и к тому же без всякого стимула: и телек, и маг у нас были.

…Да, пусть это повод, пусть мне так удобно — ну и что? В любом случае кассету-то я должен передать Регише, и вполне допустимо, что сама она мне об этом не скажет: ни подходить ко мне на улице, ни звонить она не станет.

А если я позвоню, не дожидаясь случайной встречи? А вдруг подойдет Стив? Повешу трубку, а потом снова позвоню? И телефона я ее не знаю. Спрашивать во дворе — нет, этого мне не хотелось. Да и у кого, у Стивовой компании (мои-то дети точно не знали)? Нет, ни за что! О, конечно, узнаю в справочной, назову адрес и фамилию, и мне скажут.

…Обо всем этом я думал, вышагивая рядом со своим великом, правая рука на седле, левая — на левой половинке руля. Я был в стареньких кожаных вратарьских перчатках — чувствовалось, что прохладно. Я всегда почему-то, если долго не ездил на велике, прокатываю его минут пять просто так, не садясь на него, будто даю ему размяться: спокойно, без спешки почувствовать асфальт и то, как крутятся шарики в подшипниках втулок. И еще: если я долго не ездил, а потом вдруг вскакиваю в седло и гоню — всегда такое ощущение, будто я с великом никогда и не разлучался, а с другой стороны, все же несколько поотвык, позабыл, как это делается, такая вот мешанина ощущений, по своему приятная, но скоро проходит, как, говорят, и все на свете.

Конечно, когда я только вышел на улицу, ведя свой велик, меня так и подмывало вскочить на него, но и повременить было приятно — просто дать ему пообвыкнуть, «адаптироваться» (мама Рита). Почему-то я решил, что прогуляю его до Театральной площади, до ларечка недалеко от булочной, где бывают абсолютно свеженькие пирожки. Я не знал еще, куда поеду дальше. Я добрел до ларька, смакуя, как я потом, с пирожком в одной руке, вскочу в седло, и встал в хвост очереди (пирожки были) и тут же с какой-то неуютностью в душе увидел в очереди, впереди себя, Шарика, инженера, папиного дружка по школе, который бывал у нас раз в сто лет и чаще всего видел меня спящим в детской кроватке, а в последний раз — на папином концерте и вряд ли запомнил меня, потому что выше головы был одержим идеей разъяснить моему папане, каким должен быть звук современного саксофона, и разъяснить не только потому, что вот он-то Шарик-молодец — в этом прекрасно разбирается, но и потому, главное, что если мой папаня в этом тоже разбирается, то самим-то уж этим правильным звуком, к сожалению, не обладает.

Уши вяли, задним числом, когда я как бы слышал, вспоминал его выступление, но самое-то удивительное и паршивое было то, что он был не один и опять довольно громко развивал какую-то идею, горячо так и вроде бы не на музыкальную тему, будто ему все равно было на какую.

Надо же было ему обернуться!

Непостижимо — он узнал меня! Более того вцепился в меня чуть ли не как в старого друга. Нет, надо же, оказывается, это его мечта — проехаться на велике и именно что на складном; просто мечта жизни!

И зачем я, дурачок несчастный, ляпнул ему то, о чем заранее и не думал, что лучше бы ему все-таки не кататься на моем велике, мол, времени у меня мало, так как я намерен доехать именно что до Лахты и обратно — путь не близкий. Дал бы я, балда, ему прокатиться — и все дела, а тут он, видя, что я не очень-то располагаю временем, сообразил, какой найти контрдовод или правильное решение в этой ситуации.

Вот его выход из положения, гениальный ход, мудрое инженерное решение, фейерверк сообразительности, которым он стал давить на меня, поскольку я, подросток, — вольная птица, а он — глава семьи, полно забот, нет никаких маленьких радостей, тем более что он — лучший друг моего папани, а мною он восхищался еще сто лет назад и любовался мной, когда я лежал — ути-пути! — в своей кроватке, — так какие могут быть разговоры, да, малыш?.. Вот он, его выход из «ситьюэйшн» (он так и сказал): он, то есть Шарик, мигом садится на мою «Десну» и дует до Лахты, до развилки у шоссе за КП, а я — на трамвайчике номер пять до улицы Ракова, а там от Манежной площади на автобусе номер четыреста одиннадцать или четыреста шестнадцать — тоже до той же развилки в Лахте, где мы и встретимся. Его, Шарикова, инженерная мысль — интуиция — подсказывала ему (если не считать буквально отрезки пути и скорости), что мы можем по времени разойтись, ну, минут на пять от силы.

Черт знает что! Я даже не пытался сопротивляться его бешеному напору, я даже, кажется (противно об этом вспоминать), улыбнулся ему, передавая ему мою «Десну» и — что еще хуже! — лихо ему подмигнул: мол, все о’кэй, старина! Нет, решительно, если сразу не переломать глупую ситуацию, поддаться, то тут же начинаешь вести себя, поддавшись, еще в тыщу раз хуже, чем тебе хотелось. Ну ладно, уступил, отдал ему свою «Десну», но зачем это идиотское мое подмигивание, хотел бы я спросить?

Дальше шел пустой кусок жизни, эта дорога на трамвае и на автобусе в Лахту. Я не переживал ни за Шарика (мало ли что, я не посмотрел даже, как он ездит), ни за мою «Десну», я только ненавидел себя за собственную уступчивость (хотя до сих пор не знаю, как буквально, в каких именно словах я должен был ему отказать) и мучительно торопил автобус, чтобы скорее добраться до Лахты, до развилки шоссе, и прекратить эту дурацкую ситуацию.

Наконец я добрался до этой развилки, сошел с автобуса; то ли вечерело уже, то ли из-за туч стало потемнее — было пасмурно, хорошо еще, что по-прежнему было сухо, дождя ни капельки. Я постоял немного, дергаясь, на остановке. Подождал пять минут, десять, нервничал ужасно — потом втянулся. Думаю, что с полчаса я наверняка прождал, пока решил пойти пешком по шоссе в сторону города и навстречу Шарику, будь он неладен. Собственно, решив так, я мог бы догадаться, что встреча наша может произойти и через двадцать минут (не через две же, чего тогда идти?), и в этом случае я сел бы на велик — и привет, — а Шарик тогда остался бы вдалеке от любой из автобусных остановок в город. Может, это было невежливо по отношению к Шарику, все-таки взрослый человек, отец семейства, но я был дико зол на него, а особенно на себя, и о его удобствах абсолютно не думал. Да и что это вообще за манера для взрослого человека — вырвать у ребенка велосипед и укатить на край света, будто его дома и не ждет жена и малые дети? Что это за фокусы, я вас спрашиваю? Именно такие вот возмущенные вопросы, будто я актер и вещаю со сцены, метались во мне, пока я вышагивал по шоссе. Я уже прошел мимо КП, мимо водной перемычки, соединяющей залив по правую руку от меня и поросшее камышом мутное с неизвестным мне названием озеро по левую, я шагал и шагал, как заведенный; по шоссе проносились мимо легковые машины, автобусы, грузовые, но ни моего велика, ни Шарика на нем не было. Помню, что я еще подумал, что, если вот так вот дошагаю до Ушаковского моста через Кировский проспект и не встречу этого Шарика, стоять мне столбом на том повороте с Кировского на Приморское шоссе: мост переходить и идти по Кировскому уже было нельзя, вдруг бы Шарик выкатил на мост со стороны Песочной набережной. Хотя, с другой стороны, шагая, тупо думал я, если уж я действительно домолочу до Ушаковского, ждать нелепо, чего это Шарик поедет в Лахту через два с лишним часа после нашего расставания, если сразу или вскоре не поехал. А если и вправду не поехал, то почему, почему, что случилось, что такое могло случиться?

Я уже не отмечал взглядом, какая именно машина идет мне навстречу и проносится мимо меня, я молотил ногами абсолютно механически, да и глядел так же, кроме того случая, когда идущий навстречу мне красный «Запорожец» метров за пятьдесят до меня притормозил (именно из-за этого я и обратил на него внимание), дальше поехал медленно, так же медленно проехал мимо меня и еще метров пять — десять и только потом уже снова набрал скорость. Все это я отметил как бы боковым зрением, совсем не вглядываясь в окна машины. Когда он, этот «Запорожец», снова проехал мимо меня, уже в сторону города, мне бы и в голову не пришло, что это тот самый, да, в общем-то, и не пришло, но когда он, проскочив вперед по моему ходу, вскоре затормозил, развернулся и снова медленно поехал мне навстречу, я, почему-то разволновавшись, понял, что это он, тот самый.

Метров за двадцать от меня он пошел вовсе уж медленно и сразу встал, так что теперь не мы двигались навстречу друг другу, а только я шел к нему, волнуясь еще больше и напряженно глядя в его ветровое стекло. Странное дело, я уставился именно в лицо незнакомого парня — водителя и совершенно не глядел на того, кто сидел справа от него. Одновременно с тем, как я поравнялся с машиной, этот второй открыл дверцу и вылез наружу. Он тоже был незнакомым. Такой оказался худенький блондинчик с признаками десятиклассника.

«Запорожец» стоял чуточку ниже меня, я как бы на возвышающемся бугорке шоссе, да и вообще я несколько длинноватый человек для своего возраста, так что людей, сидящих в машине сзади, я не видел. Этот блондинчик улыбался мне как родственнику.

— Ваши друзья приглашают вас в нашу машину, — сладким голосом пропел он. И хотел я этого или не хотел, я, думая о том, какие же они, к лешему, мне друзья, наклонился и поглядел на тех, кто сидел сзади. Их было двое. Ближе ко мне — Стив, за ним Региша. Дальнейшее произошло довольно быстро. — Прошу, — делая широкий жест и откидывая кресло, на котором он сам сидел, прошепелявил блондинчик (так: «Пра-а-сю»). Я нагнулся и пролез молча на заднее сиденье, между Стивом и Регишей. Хлопнула дверца, блондинчик уселся на свое место, и машина прыгнула вперед, увозя меня от города. Конечно (хотя в тот момент я вовсе не рассуждал на эту тему), я бы просто молча продолжил свой путь, окажись в машине только Стив. И конечно же, я не мог не сесть к ним, раз там была Региша, даже если вместе со Стивом (это было особенно неприятно — не то слово!). Правда, я обязан, да, обязан был сесть к ним вовсе не потому, что я хотел видеть Регишу, очень хотел, но… как бы это сказать (слишком уж красиво все выглядит)?… она, допустим, была в неприятном, опасном каком-то окружении, и я должен был проследить за тем, чтобы с ней ничего не случилось. Получалось нечто героическое, но ощущение у меня было именно такое, правда, не скажешь, что возвышенное, скорее, деловое. Я сидел в ровном и неприятном каком-то состоянии, особо отмечая, что сижу я бок о бок, буквально касаясь, со Стивом, и это сводило к нулю то, что я одновременно касался плечом и плеча Региши. К нулю в том смысле, что я только осознавал, что касаюсь ее, но не чувствовал. Вообще-то чувствовал, конечно, но, так сказать, чисто физически, само прикосновение, факт, а душой — никак, но это было, наверное, и хорошо, и правильно. Я смотрел тупо вперед, на дорогу, строго между затылками незнакомых ребят на переднем сидении, и как-то даже специально следил за тем, чтобы и на малую малость не повернуть щеку вправо или влево, к Стиву или Регише. И наверное, мое напряжение росло, потому что, не думая, я как бы ждал, что сейчас, вот сейчас что-то прорвется и кто-то в машине должен заговорить со мной. Да не кто-то, а Стив. Кто же еще? Уж во всяком случае — не Региша, за это я был спокоен. Я не ошибся. Стив заговорил.

— Смотрю, идет наш малыш, — сказал он. — Мы проехали, а потом решили вернуться: вдруг наш малыш вовсе не против совместной э-э… прогулки.

Он замолчал и игриво так подтолкнул меня боком, я никак не ответил ему на этот его жест и тоже молчал. А что я мог сказать? Что я против такой вот прогулки? Тогда не ясно было, зачем я сел в машину. Кстати, в каком-то смысле Стив мог поинтересоваться, чего это я согласился и залез к ним. Уж он-то соображал, что здесь дело, видно, не в том, что — ах, ах! — мне захотелось покататься: я был мрачен и молчалив, да не молчалив даже — просто молчал. Даже ничего не ответил ему, когда он заговорил со мной. Вообще, от минуты к минуте молчание становилось все тягостнее: получалось, что никто из них был мне не нужен, или не по душе, а я сидел-таки в их машине, сел, хотя мог и отказаться. А если у меня все же была корысть, то я вел себя по крайней мере невежливо.

— Мы скоро поедем обратно. — Это прозвучал вдруг голос Региши. Я вздрогнул. — Вернемся в город, доедем почти до дома.

Я поглядел на нее и кивнул, даже не улыбнулся, куда там, и она тоже не улыбалась, само собой, просто, увидев мое лицо, слегка кивнула мне в ответ. Каким-то образом, хотя я и не собирался болтать с ними, она все же мне помогла, а Стиву наверняка. Он затараторил, обращаясь неизвестно к кому именно, но ясно, что и ко мне, дескать, машинка катит будь здоров, шоссе ровненькое и аккуратненькое, до места назначения раз плюнуть, а некий Сашок — сто процентов «за» — на месте, куда он денется.

Блондинчик сказал:

— Раз на раз не приходится. Было пару случаев — отлучался.

— Бензин нынче дорог, — глубокомысленно произнес тот, что был за рулем. — Потом, помолчав, добавил: — Вчера в Гостином джинсы отхватил. Финские.

— Повезло, — сказал Стив. Потом: — Я думаю, Сашок не подведет.

— Поворотик. — Это водитель включился, скидывая при этом скорость и делая правый поворот через железнодорожную линию.

«Но ведь я для чего-то ему нужен, Стиву? — подумал я. — Не Региша же попросила его взять меня к ним. Он что-то сам хочет».

Мы прокатили с полкилометра вперед и снова свернули, теперь уже влево, к продуктовому магазину, а потом за него, где напротив был небольшой, с закрашенными стеклами павильончик «Прием посуды», но и за павильончик мы свернули тоже. Водитель и блондинчик, а за ними сразу же и Стив вылезли из машины, и, одновременно, открылась задняя дверь павильончика, и оттуда появился толстомордый такой парень в черном халате. Мне выйти никто не предложил.

Региша молчала.

— Лес, — вдруг произнесла она, — какой ни на есть, но лес. Хочется в лес. Пошли? Хотя бы рядышком с ним побыть.

Я кивнул, и мы вылезли из «Запорожца». Региша сразу же пошла по чернеющей среди грязного снега и тесных тоненьких сосен тропе в лесок.

— Куда?! — крикнул Стив.

— Мы тут, рядом, — громко ответила она. — Погудите нам перед отъездом. — Потом добавила: — Джинсы, пластинки, тряпки… чушь.

Я медленно пошел за Регишей, просто за ней, не пытаясь ее догнать. Она остановилась, я думаю, метров через сорок и села на небольшой пенек; такой же маленький был рядом — я тоже сел. Отсюда сквозь стволы сосен в наступающих сумерках красный бок «Запорожца» был едва виден. «Вот ведь как, — думал я, — мне трудно с ней говорить, даже начать трудно, даже если надо, хочется, даже если хочется о чем-то спросить». Мне непонятно было, зачем она поехала на эти джинсово-тряпичные дела. Машина? Ну в конце концов за город попасть было довольно-таки несложно. И вот что главное — я не просто не мог ничего сказать, потому что любил ее и был, как это говорят, скован, нет, все зависело еще и от того, какой она человек. По крайней мере со мной (а я был убежден, что и вообще) она говорила, произносила слова мало, совсем редко, и почти всегда (я заметил) то, что она все-таки произносила, было не то, чтобы очень значительным, но как бы важным, за всем в ее словах стоял не просто разговор, а соображения, что ли, или размышления. Рядом с ней просто не получалось говорить, что попало. Но и что-то серьезное я не мог произнести; было даже похоже, что я боялся ответа или боялся, что не пойму его.

— Это странно, — медленно произнесла она. — Очень. Иногда лес бывает как бы и не лес вовсе — одно обозначение. Не зима, не весна — не поймешь что. Но ведь во многом это потому, что рядом машина и этот дурацкий магазин. И в этом мы сами виноваты. Лес, он и есть лес. Он не зависит от наших впечатлений. Сами себя обкрадываем. Действительно, при чем здесь магазин? Лес остается лесом на самом деле. От того, как мы его ощущаем, он совсем не зависит, он только для нас и становится хуже, а не сам по себе. — Пауза. — Я сказала что-то очень длинное, — добавила она и усмехнулась.

— Может, это потому, что на душе не очень-то… хорошо, — неожиданно для себя произнес я.

— Да. — Она кивнула. — Это зависимость. Но странная. Бывает и наоборот: чем хуже на душе, тем острее чувствуешь. Лес, например.

— Птица прошмыгнула, — сказал я.

— Да, запуталась в стволах.

И тут же очень резко для слуха, хотя вроде и издалека, загудел «Запорожец». Мы оба встали. Я опять пропустил Регишу вперед. На середине обратного пути я вроде как проснулся.

— Погоди, — сказал я. Она остановилась. — Я так и не отдал тебе кассету. Так вышло.

— Ничего. Она цела, я знаю.

— Так как быть? — спросил я хрипловато. — Она не с собой.

Она не сказала, мол, приедем, сбегаешь домой и вынесешь во двор. Помолчав, она произнесла спокойно и размеренно:

— Завтра в семь вечера. Я позвоню. Телефон твой я запомню. Говори.

Я именно проговорил его. Как диктор. Прикрыв глаза и покачивая головой, она как бы запоминала его.

Вся четверка стояла возле «Запорожца», когда мы вернулись. Мордастый протянул Стиву деньги, и Стив пересчитал их.

— По машинам, — сказал водитель. Мы уселись в «Запорожец» в прежнем порядке, вскоре выскочили на шоссе и быстро покатили в наступившей вдруг темноте к городу.

Стив сказал явно мне:

— Простые дела, малыш. Никакого воровства, заметь. Я ему, Сашку, достаю джинсы, а он мне деньжат чуть побольше — за хлопоты.

Я скосил глаза на Регишу. У нее было, как говорят, каменное лицо, просто безразличное. Ей было все равно, что он говорит.

Кажется, он продолжал говорить, но я, странное дело, вдруг сник, отключился, даже откинувшись назад, закрыл глаза, будто я всю жизнь ездил в легковой машине с неприятными мне людьми, но научился их не воспринимать, отгораживаться, раз уж приходится с ними ездить. Иногда, приоткрывая краешек левого глаза, я видел часть щеки и часть затылка Региши — она, не отрываясь, смотрела в темное окно. Я снова закрывал глаза, глаз, вернее. Невольно плечом, всей рукой я стал прислушиваться к ней. Это только на первый взгляд она сидела абсолютно неподвижно (хотя и действительно не двигаясь). Постепенно я стал различать мелкие, то возникающие, то затухающие до полного нуля очень мелкие волночки, которые пробегали по ее плечу, локтю, всей руке, — может быть, сама она их и не ощущала. Иногда проскакивала более острая, резкая волна — я глядел сквозь ресницы левого глаза, — это она меняла слегка поворот головы или самую малость плеча.

Не открывая глаз, я определил по правому ощутимому повороту, что мы завернули на Ушаковский мост — въехали в город. Мысленно, я долго следил, как мы ехали по городу, думая при этом: завтра в семь она мне позвонит, так подряд много раз — завтра в семь она мне позвонит; внезапно в голове у меня промелькнули слова, довольно быстро, но я их запомнил: «Хороша ли для вас эта песня без слов?». Откуда взялась эта ритмическая, совершенно мне незнакомая фраза? Я, пожалуй, никогда, никогда, ни от кого ее не слышал; я задумался… Нет, я ни от кого ее не слышал (забыл и вспомнил снова). «Хороша ли для вас эта песня без слов?» Что такое песня без слов — я знал, здесь загадки не было. В папанином ансамбле певица тоже исполняла парочку таких: только голос напевает, а слов нет. Ага, в классической музыке это даже, кажется, называется вокализ. Совершенно верно. Меня удивляло другое. Почему именно такая фраза взялась неизвестно откуда? И не два слова, не три… Пожалуй, это было похоже на строчку из стихов. Да, пожалуй. Но откуда? И что она для меня обозначала?

Взвизгнули тормоза — резкий поворот. Где же это мы, подумал я. Уже с открытыми глазами. Я ошибся: было ощущение, что мы поворачиваем на Халтурина, но это был поворот на Мойку, сразу же за Марсовым полем.

Блондинчик и водитель выбросили нас у Исаакиевской и поехали дальше. Стив поныл немного, что они могли бы довезти нас и до дома — рядом, но эти гуси наотрез отказались — дела, видите ли. Хотя, судя по их замашкам, дела у них вполне могли быть. Стив, между прочим, несмотря на то, что поныл, говорил с ними все же довольно уверенно: за что-то, наверное, эти двое его ценили, хотя и были года на три постарше.

За секунду до того, как я вылез из машины, я уже решил, что немедленно уйду один: идти к дому втроем, когда рядом с Регишей был Стив, я просто не хотел.

Если бы я произнес слово-другое на прощанье именно для Региши, оно было бы слишком теплым для Стива. И наоборот. Я буркнул нейтральное «пока» и метнулся куда-то вбок.

Только сейчас я заметил, что идет дождь. Да и поздно было.

Я поплыл домой.

Мама Рита встретила меня так, что некоторое время круг моего внимания был очень маленьким: только она. Я почувствовал по ее лицу, что ей не по себе. И я знал, что никаких там «где ты был?» с трагическим оттенком или «завтра сиди дома» в конце разговора не будет.

Она сказала тихо и спокойно:

— Я волновалась.

Пауза. Довольно большая.

Пришлось сказать что-то абсолютно идиотское, типа: «Да я… да мы тут ходили…»

Она перебила меня, но так же спокойно:

— Прежде всего, я не знала, что ты поехал в Лахту…

— А откуда узнала?!

— Знала бы — волновалась бы, конечно, но все же — дорога дальняя. Но я узнала, что ты отправился туда автобусом, а Анатолий Генрихович вообще не поехал. Он приволок твою «Десну» домой и сказал, что у него ничего на ней не получается. По логике ты должен был подождать его минут двадцать или чуть больше и домой. А тебя все нет, нет и нет… Вот и все.

Она ничего не спрашивала. Просто ушла на кухню. Все с моей стороны выглядело по-свински, хотя я вовсе не знал, что этому Шарику вздумается поступить таким вот кисейным образом: ах-ах, у него, видите ли, не получается.

Ругать себя за то, что я задержался из-за Региши, вернее, с Регишей, у меня не получилось.