Хороша ли для вас эта песня без слов?

18

На другой день часам к шести вечера настроение у меня резко поменялось: звонок Региши был уже близок, меня зациклило на мысли, будет ли он вообще, а если будет, то увидимся ли мы сегодня или нет, и, если да, то как именно, на секундочку, просто для передачи кассеты, или все же погуляем… Я чувствовал, что просто извожу себя этими мыслями.

А день… день-то прошел хорошо, бойко как-то, даже весело, хотя и несколько нервно: все, что я узнал от дяди Алеши о нашем будущем красавце катамаране, все скопом вертелось и металось у меня в голове и, что ли, в душе. Само собой, из его рассказов о нашем судне, о постройке я запомнил и понял процентов десять от силы, но в общем смысле все выглядело не так уж сложно и вполне возможным и исполнимым. Оранжевая тонкая прорезиненная ткань для поплавков у него была, был отличный резиновый клей, тонкий капрон для чехлов на поплавки, немного не хватало дюраля для продольных и поперечных балок будущей площадки катамарана и мачты, но это, как он сказал, дело наживное, Необходимый нам токарный станочек стоял у него в мастерской, один его знакомый обещал сделать сварные работы, все было отлично… Проблема, с его слов, упиралась в лавсан, материал для парусов, бермудского грота (главного, треугольного, паруса) и треугольного же, меньшего по размеру, стакселя — переднего, носового паруса. Слово «лавсан» меня бешено почему-то развеселило: смешно, конечно, это же материал для брюк, пиджаков и тэ дэ. (В то же время я совершенно не смеялся, когда дядя Леша сказал, что паруса можно сшить из обычного постельного полотна. Правда, полотно это было нам хуже: это полотно менее практично, менее долговечно, менее это, менее то… а главное — от постоянной работы на ветру парус из полотна сильно тянулся и поэтому становился больше, чем надо, пузатым.) А над лавсаном я смеялся, конечно же, зря. Имелся в виду, оказывается, вовсе не брючный лавсан, а лавсан специальный, парусный, «профессиональный», сказал дядя Леша, именно из него делают паруса для настоящих гоночных яхт; он легок, прочен, то ли мало, то ли вовсе не намокает, он немного меняет свою структуру под воздействием солнца, но это детали, главное же — парус из лавсана отлично держит первоначальную форму, а это чуть ли не самое важное, особенно если судно идет не курсом фордевинд или бакштаг (ветры попутные), а остро к ветру, навстречу ему, то есть курсом бейдевинд, — бедная моя голова с радостью кипела и почти разламывалась от обилия понятий и терминов. Но — лавсан! По словам дяди Леши, это был дефицит. И не в прямом смысле, вовсе не в том, что лавсан очень редко бывал в магазине тканей или даже не бывал, но мог быть вдруг. Нет, лавсан-то наш никак и не мог оказаться в магазинах тканей. Это был совершенно особенный материал, и оттуда, где его выпускали, он попадал только на судоверфи или в яхт-клубы, а вовсе не в обычные магазины. Его еще предстояло достать. Но как, где — это не знал пока ни дядя Леша, ни, тем более, я. И по всему было похоже, дядя Леша на меньшее (только лавсан и все тут) был не согласен. Конечно, говорил он, можно построить катамаран, сбросить его на воду, опробовать, увидеть недостатки, попытаться их исправить, заняться доводкой, что-то удастся изменить, а что-то и вовсе не удастся… Придется тогда ходить под парусом, зная, что недостатки есть. Может, как это часто бывает, возникнуть резонная мысль: строить новое судно. Но… Но паруса должны быть из лавсана с самого начала, уж что-что, а паруса должны быть отменными.

Это слово — лавсан — прямо вцепилось в меня. Конечно, в тот вечер мы только взахлеб говорили о нашем будущем катамаране, рисовали, опять прикидывали (все размеры, или «размерения», как говорил дядя Леша, были известны, была ведь уже точно сосчитанная модель катамарана); в тот вечер и речи быть не могло о начале работы, да дядя Леша и сам (до моего прихода) начать в тот раз вовсе не собирался, начало было впереди, но это слово «лавсан» сразу именно что вцепилось в меня. Лавсан — и только он! И где его взять?! Где?! Я бурлил, как кипяток. В школе я не удержался и обо всем рассказал Юлику Саркисяну.

— Завидую, — сказал он. — Тебе повезло, старина. Катамаран своими руками — в этом что-то есть.

— Нет, ты представляешь, Юль, уйти в плаванье, а?

— Я и говорю — повезло тебе. Если бы сам решил построить судно, сразу бы понял: одному тебе это не потянуть, ни материалов нет, ни опыта, ни места, где строить. Ну, ты бы решил тогда: а не найти ли мне толкового напарника? Решил бы правильно и все. Не более. Попробуй найди такого напарника. Если надо, век не сыщешь. Здесь нужна гениальная случайность, старина. Тебе фантастически повезло.

— Да-а, конечно. Представляешь, познакомились когда-то на канале Грибоедова. Я с шикарной дюралевой трубкой шел, чего-то взял и купил ее в «Юном технике». Не купил бы я ее, он, этот дядя Леша, и внимания на меня не обратил бы. Все дело в этой случайной трубке. А еще говорят: чего это ты всякую дрянь в дом тащишь? А попробуй объясни. Ведь верно?

— Факт, — сказал Юлик. — А меня покатаешь?

Почему-то я покраснел.

— Не знаю, Юль. Извини, не знаю. Ну, как бы строить-то мы будем вдвоем, но, конечно же, скорее он, я-то ни в зуб ногой, понял? Да и материалы его. Понимаешь, это все-таки будет его лодка.

— Я пошутил, старина, — сказал Юлик. — Я просто так. А вдруг получится, потому и спросил.

— Конечно! — заверещал я. — Вдруг, по случайности, все может быть. Да и мужик он хороший. Если что, я о тебе не забуду.

— Спасибо, старина, — сказал Юлик. — Спасибо огромное. Прямо от сердца отлегло.

Мне даже полегчало, когда я понял, что он шутит. А так действительно не очень-то и ловко получалось: наплел кучу разной красоты про свою лодку, а покатать человека — не-ет, вроде бы это никак невозможно.

— Теперь все дело в лавсане, — снова заговорил о своем я. — Где его взять? Парус не из лавсана — это так себе вещь, несерьезная.

— Ну, само собой, — сказал Юлик. — Делать так уж делать.

— Да нет, смысл не в том, что он покрепче будет, а в другом: парус из лавсана лучше держит форму, а значит — выше скорость, особенно при встречных ветрах это важно, понял, Юль?

Разнесло меня — не остановишь.

— Ну, как бы да, — сказал он. — Я же дурачок в этих делах, это ты у нас специалист.

И я опять, незаметно для него, маленечко покраснел: ясно, что я болтаю не по рангу, сам ведь ноль в этих делах, если уж быть точным, или минус сто. В восемнадцать ноль-ноль этот лавсан из меня как ветром выдуло, встречным сильным ветром: я думал только о звонке Региши. Я стал похож на себя обычного, а до этого жил как в специальном, особом сне; надо было просто радоваться, что в этот день в школе меня не вызывали отвечать ни по одному предмету.

После школы я побродил с часок по улицам, принюхиваясь к ветрам и чувствуя себя скользящим по воде парусником. Наверное, Юлик сам по себе, без меня, тоже решил прогуляться, потому что через час где-то возле Исаакиевской площади мы снова столкнулись. Он шел мне навстречу, а почти рядом с ним, только на метр впереди, шла наша Нинуля, абсолютно самостоятельно, «автономно» (мама Рита), так как они были совсем не знакомы. Я поднял вверх обе руки, одну для Нинули, вторую для Юлика, как бы останавливая их перед собой. Они и остановились, и я тут же и представил их друг другу, быстро подумав, что удивительно, как это я их не познакомил раньше, очень уж они подходили один другому.

Нинок с ходу стала задирать нос, не буквально, конечно, и очень незаметно для Юлика.

— Извините, — сказала она ему, опять-таки незаметно для него изображая этакую робкую тихоню, девочку-вздыхательницу, — не могла ли я видеть вас в главной роли в одном фильме?

Но не так прост был наш Юлик.

— Нет, — сказал он, — не могли. Но вы и не очень-то ошиблись, в фильме снимался мой старший брат, мы очень похожи.

Незаметно для нас он одним выстрелом уложил двух зайцев, даже трех: во-первых, блеснул скромностью, а ведь мог бы, конечно, сказать, что это он и снимался в кино, раз они с братом так похожи; во-вторых, дал понять, что выглядит не по возрасту, старше; а в-третьих, намекнул, что, пожалуй, не только скромен, но еще и скорее всего тоже представляет собой нечто значительное, раз уж не воспользовался сиянием брата.

Конечно, они стоили друг друга, потому что Нинуля сказала, что, мол, пардон, путаница, она вообще ошиблась и его, Юликино, лицо ей знакомо вовсе в другой связи: она-де была как-то раз на Зимнем стадионе, на первенстве школьников Ленинграда по легкой атлетике, и там один человек с Юликиной внешностью прибежал в финале бега на сто метров последним. А Юля, не моргнув, сказал, что нет, нет и на этот раз никакой ошибки, в финале бежал действительно он и проиграл, это верно, но бежал с дикой травмой, а так-то он явный фаворит, потому что тогда еще «выбегал» из одиннадцати секунд; тогда, мол, была досадная осечка.

— А теперь? — спросила Нина почему-то строго. — Нога в форме? Поправилась?

— Вполне, — сказал Юлик.

— Я рассчитываю побывать на вашем ближайшем выступлении. Вы позволите? Егор Галкин, — она положила руку мне на плечо, — будет держать меня в курсе дела, в смысле — когда соревнования. Правда, Егорчик? — И снова Юлику: — Значит, можно, я приду за вас поболеть?

И Юлик отпарировал на высшем уровне.

— Что ж, — говорит, — раз такие дела, придется мне научиться бегать сломя голову. А Галкина забудем. Я сам вам позвоню, когда соревнования.

— Будто у меня есть телефон, да? — спросила Нинуля.

— Ну да, будто бы он у вас есть, — сказал Юлик. — И какой номер?

Она громко продиктовала свой телефон, и оба они стали весело похохатывать. Отличные ребята! Давно надо было их познакомить.

— Нин, — сказал Юлик, — нет ли у вас какого-нибудь канала, знакомства, ну, в общем, как теперь говорят, не смогли бы вы выйти на нужного человека и достать Галкину лавсан?

— На костюмчик, Егорчик, да? — спросила Нинуля ласково.

— Знаешь, Юль! — рявкнул я. — Я тебе сейчас каратэ сделаю.

— Это ему на паруса, — сказал он Нинуле. — Прямо не верится, что вы не в курсе дела. У нас так вся школа в курсе дела. Это специальный лавсан, для гоночных яхт конструкции Егора Галкина.

— Егорик, это правда? — сказала Нинуля. — Чего же ты молчал? Я мечтаю выйти с тобой в море.

Я только глупо хихикнул, что же еще оставалось, когда кругом такие ироничные люди?

Мы брели по солнышку вдоль бульвара Профсоюзов к Новой Голландии, где-то слева через несколько сотен метров плечом я чувствовал мрачный мертвый дом, где недавно мы встретились с Регишей. Я снова думал о ней, отключился; Нина с Юликом о чем-то весело калякали. Но я еще не сорвался, был пока весь «под парусами» и просто думал о ее звонке ко мне через несколько часов. Я ее услышу — это главное.

Мы брели по каналу Круштейна в сторону улицы Писарева.

— Вот здесь, здесь и вот здесь, — Юлик тыкал пальцем в точки противоположного берега, — летом густющие кусты сирени. Пахнут! Совершенно не тронутые. Никто их не трогает. Кроме меня.

— Егорушка, — сказала Нинуля, — а твой друг Юлик любит природу?

Я кивнул.

— Люблю, — сказал Юлик. — Я всего-то и хотел сорвать одну веточку. Чуть не погиб. Нырнул, а там глубины по колено. И тина.

— Господи, — сказала Нинуля. — Так и шли домой мокрый, в тине?

— Не, неудобно было. Да и грязный весь. Прополоскался, отжался, развел костер, пообсушился малость. Потом подумал и вообще остался на недельку на том берегу. Раскладушку поставил, прямо в кусты сирени, спал как в раю. Ну, рыбу удил. Хотел козу завести, кур. Жениться даже думал. А тут как-то раз смотрю: плывет на лодке наша классная руководительница Алла Георгиевна. «Ах вот, говорит, ты где, Юля! А ну-ка марш домой, завтра экзамен!»

— Как это экзамен? — сказала Нина. — Это, когда сирень цветет, экзамен?!

— Переэкзаменовка, — сказал Юлик.

— Двоечник? — спросила она с деланным ужасом.

— Да врет он, — сказал я. — Учится как бог, одни почти пятерки.

Чудесно было брести с Юликом и Ниной и валять дурака; было тепло, солнышко уже почти весеннее; я и не думал тогда, что уже через несколько часов и надолго мне будет жить куда трудней, чем сейчас, хотя, когда началась эта трудная жизнь, я какое-то время не догадывался, как она для меня оказывается трудна. Что-то тогда на меня нашло, облачко какое-то, кисея; я прыгнул в набегающую волну, мог бы и не прыгать в нее, вовремя одуматься, но я этого не сделал, махнул на кое-что рукой, прыгнул в эту волну, и она поволокла меня, именно что поволокла, но я это слабо как-то чувствовал, я думал, она меня несет, что я плыву, плыву… а она меня волокла, швыряла о камни, а я отмахивался и не обращал внимания.

Приближались эти шесть часов, когда я вдруг задергался и опять напугался: позвонит ли через час Региша, и если да, то как и что именно будет.