Хороша ли для вас эта песня без слов?

28

Трудно сказать, простудился я тогда на реке буквально (когда Стива взяли, а меня взяли и отпустили), или я просто заболел чуть раньше, или чуть позже, или «сломался» от переживаний тогда, на реке, против яхт-клуба, — поди знай. Но я заболел, простуда, тридцать восемь и шесть, лекарства, горчичники, дурацкие жароповышающие или жаропонижающие сны…

Это, конечно, несколько изменило жизнь папани и Митяя: я не отказывался готовить им еду, да и не мог отказаться — сами они не умели, — готовил им по-прежнему, но уж в магазин или на рынок я сам сходить не мог никак, они бы меня не пустили — забота. Папаня, само собой, за продуктами не ходил — пустой номер, а Митяю пришлось, мне же, соответственно, пришлось учить его это делать. Ну, проверить, правильно ли он заплатил за продукты, верно ли итог вычислила счетная машина, и столько ли, сколько нужно, ему дали сдачи, он мог — как-никак математик, «арифметик», — а вот именно процессу «покупания» мне пришлось его учить буквально. Не считаясь с тем, найдет ли он то, что надо, или нет, я писал ему на бумажке не только то, что надо купить, но и сколько. Если написать просто «масло», он бы, призадумавшись (а то и не думая), мог купить и пятьдесят граммов и килограмм запросто, а там глядишь, два кило колбасы — и на остальное уже денег вовсе нет или не хватает. Я добросовестно начертил ему условный план нашего района и указал на нем все нужные магазины с обозначением их типа («Продуктовый», «Бакалея», «Сыры, колбасы», «Булочная», «Пирожковая»…). В «Пирожковой» вполне можно было купить пирожков с рисом и изюмом — очень даже неплохо к чаю. Иногда я велел ему брать с собой бидон, и он покупал в пирожковой десять — пятнадцать порций готового бульона. Я к обеду чистил картошку, морковку, варил все это в бульоне, бросал туда сушеной петрушечки — получался мясной суп; мне лично он нравился, хотя я не был уверен, что, вернувшись, мама Рита одобрит мое изобретение с этим готовым бульоном. Так или иначе, голодными папа и Митяй у меня не сидели, и, само собой, когда папаня собирался на концерт, я заваривал ему в термосе чай и делал бутерброды — все честь по чести.

Поразительно, но я много занимался, учил уроки, даже легко это делал, пока температура не спала. Юлик Саркисян методично заносил мне то, что нам задавали на дом, и я все выполнял без всякого контроля со стороны семьи и школы, разве что сам Юлик проверял меня по моей же просьбе, шепча под нос: «Правильно. Правильно. Все правильно. И, между прочим, точно, как в аптеке». Юлик вообще любил всякие словесные шутки и каламбуры, в том числе и избитые, он произносил их, последние, с таким специальным лицом, что было явно заметно, как он над ними же и подшучивает.

Я сказал ему как-то, когда он зашел, что у него, пожалуй, неплохие, даже отличные актерские данные и, может быть, ему пора уже начать готовить себя к профессиональной сцене, ну, скажем, принять активное участие в работе школьного драмкружка.

— Это можно, — сказал он. — Я бы Гамлета сыграл.

— Ты читал, что ли? — удивился я. — Я, например, не читал, только знаю о нем, кстати, довольно много, ну, по телеку рассказывали и всякое такое.

— Ну, я читал, — сказал Юлик. — Еще в третьем классе.

— И все понял?! — Я был потрясен.

— Не все, конечно, но главное понял, — сказал Юлик. — Там его… как бы это сказать поточнее, такая шпана окружала, Гамлета, что он совершенно резонно думал о том, что, может, ему лучше вообще «не быть». То есть, может, «быть», а может, и «не быть». Вообще. Уйти, так сказать, со сцены жизни. Контактировать-то не с кем. Никто никого не понимает и понять не хочет, а хочет только делать корыстные подлости.

— А Офелия? — сказал я. — Она как-никак его любила. Поддержка все-таки.

Юлик вздохнул.

— Ну, Офелия, — сказал он как-то даже печально. — Ну, любила, конечно, по-своему. Но это проблемы не решает. Философской проблемы. Гамлету было плохо от того, как устроен мир. Тут Офелию на весы не положишь: мир перетянет.

— Удрали бы они куда-нибудь на дальний остров, — сказал я. — И Офелия, и Гамлет, удрали бы от всего мира. Тогда, надо думать, пустых островов было хоть пруд пруди.

— Да, жаль, что ты не читал саму пьесу, — сказал Юлик, — тогда бы понял, что бегство для Гамлета не было бы решением вопроса.

— Это почему же? — сказал я. — Не общался бы с этими подлецами и все дела.

— Видишь ли, — строго и серьезно сказал Юлик. — Здесь все не так. И слово «мир» надо понимать по-разному. Во-первых, Гамлет был истинно живым человеком и просто жить без этого мира он не мог. Во-вторых, Офелия, увы, не могла бы ему заменить целый мир. А в-третьих, у Гамлета в душе был, так сказать, свой огромный личный мир, и он-то и не давал ему покоя, хоть в Дании, хоть где, хоть на этом твоем острове…

— Коз бы развели с Офелией, — рассмеявшись, сказал я.

— Вот именно, коз, — сказал Юлик. — Страдал его внутренний мир, вот почему он и думал: «Может, вообще не быть?» Кому все это надо, если все так несовершенно? В мире.

Мы помолчали, потом Юлик, вздохнув, сказал:

— Я тебе горчичников принес, домашних, двойных, мама их как-то делает. Жгут несильно, но долго, можно ставить на всю ночь — глубокое прогревание. Мама там тебе записочку-инструкцию приложила. — Потом добавил: — Нет, не буду я актером. Разве что по случайности и эстрадным — шутки, веселье.

— Эстрадным тоже неплохо, — весело сказал я. Какой-то я был весь разбитый.

— Пойду в ПТУ, — сказал Юлик. — Кончу восьмой — и в ПТУ.

— Как мой Митяй решил, что ли? — спросил я. — Он это решил и обосновал, доказал.

Юлик и глазом не моргнул, хотя знал, что Митяй гений, или почти гений.

— Нормальное решение, — сказал он. — Что вообще за манера: кончить вуз ради того, чтобы кончить вуз? Бред. Сначала нужно, чтобы профессия была в руках, как можно раньше. А то даже такие мелочи — пробки сменить или прокладки новые в ванной поставить — не умеем. Скажем, стану я токарем, потом шофером — все, баста! Еду на Дальний Восток, там такие люди нужны. А знания мои и наклонности никуда не денутся. Надо будет, поступлю на заочный. Двадцать лет тебе, здоровый молодой мужик, а у матери руб на кино клянчишь: со стипендией завал. Бред да и только.

«Какой-то он серьезный, оказывается, — подумал я. — Не ожидал». …Не известно, каким хитрым образом папаня умудрился поставить мне на ночь Юликины горчичники — и на грудь, и на спину, — обмотал легонько бинтиком, потом теплым шарфом, снова бинтиком, а сверху — чтобы ничего не распалось — ковбойку: я спал толстый, как снежная баба, разве что горячая. В эту-то ночь (наверное, от общего жара) меня и посетили во сне (я говорил уже) Ираида, Галя-Ляля, Гусь, Брызжухин, Корш. Без Стива, само собой: он просто витал где-то вдалеке или оказывался рядом, но превращаясь в маленького-маленького гномика, это никого совершенно не удивляло (и меня тоже), и никто не обращал на него внимания. Словом, нагрянули все, со Стивом, без Стива — непонятно. Но — без Региши. Был какой-то сад во сне, качели. Потом вдруг горы, снежные вершины; мы идем вверх по тропе, и я почему-то впереди. Перескакиваем пропасти, легко, без страха, одним махом. Со снежной вершины нам кто-то машет. Смотрю: наша Алла Георгиевна, потом (почему-то) орел. Вдруг смотрю: я уже один, в какой-то странной комнате шестнадцатого века, а то и более древней: люстры не люстры, факелы. Я сижу на огромном резном деревянном стуле с высокой спинкой — трон. Высоко наверху, в полутьме маленькое окно. Перекликаются стражники. Да и не комната это, а скорее огромный зал. Слева и справа от моего трона — две огромных псины, доги, что ли, пятнистые. Вдали от меня высоченная открытая дверь. Вошла мама Рита, постояла у дверей, махнула рукой и ушла. Не мне махнула, а так, своим мыслям или с досады.

Потом эти опять появились: Ираида, Галя-Ляля, Гусь, Корш, Брызжухин. Тянут ко мне издалека руки и просят отвести их в кафе-мороженицу. Угол проспекта Майорова и Садовой улицы. Там-де завезли шоколадное с орехами, а дадут только мне, принцу, а им сливочное и ничего больше. Это они мне кричат, потому что двое стражников с алебардами их не впускают в зал. Я велю их пропустить, и они бегут ко мне чуть ли не плача. Встают мои собаки, но стоят строго, спокойно, не рычат даже и никого не трогают. И опять какая-то неразбериха, пальба какая-то, летят стрелы, я несусь в поле один, верхом на доге, дог тяжело дышит, но бежит быстро и ровно. Поле пустое, голубое небо, деревьев нет, скорее это степь, совсем пустая, несмотря на то, что кое-где вдалеке видны серебристые шарообразные сооружения с лесенками к вершинам этих шаров. Рядом со мной несется второй дог, ему легче, он без седока, и дышит он ровно и спокойно. Я смотрю на него, и вдруг сердце мое сжимается до боли, потому что я внезапно понимаю, что на этом доге должна была бы сидеть Региша, мы договорились умчаться в глубь степи, к морю, потом на остров, мы так договорились, но я откуда-то точно узнал, что все это развалилось, что ничего не будет и я ее никогда не увижу.

…Я проснулся весь в холодном поту. Папа уже встал и разгуливал по всей квартире в своих мягких домашних тапках, ритмично рассекая воздух рукой: наверное, «проигрывал» в голове новую композицию. Увидев, что я открыл глаза, он улыбнулся, подошел ко мне и тыловой стороной ладони потрогал мой лоб и стер пот. Потом принес полотенце, велел все снять с себя, обтереться и одеться во все сухое; горчичники выбросил.

— Нет температуры, кормилец? — сказал он. — Давай-ка померим.

Папаня помялся немного, потом присел ко мне на кровать и сказал как-то не то уныло, не то застенчиво:

— Ты вот когда поправишься, не придешь на мой… на наш концерт, а?

— Я… могу, — сказал я как-то неуверенно. — А что, что там у вас?

— Да не то чтобы программа опять новая, но кое-какие вещи добавились. Неплохие, по-моему. Не люблю я, когда она уезжает, — добавил он. — Надолго.

Я кивнул, понимая, что это он говорит о маме.

— Иное дело, когда мы оба уезжаем. Я в другом городе, как-то легче. А так — тоска.

— А нам как, — спросил я, — когда вы оба уезжаете? Нам-то как, по-вашему?

— Плохо, наверное, — согласился он. — Но ведь это редко бывает, правда?

— Правда, — сказал я. — Приду на концерт. Поправлюсь и приду.

Позже он уехал на репетицию, Митяй был в школе, а я полежал немного, почитал учебники, потом просто так почитал, довольно страшную книжку, Фарли Моуэта, про кита. Вдруг звонок. Юлик, что ли? Нет, для него рановато. Я натянул мигом свои спортивные брючки, влез в теплые тапки и пошел открывать дверь. Ираида! Я немного опешил: никогда раньше никто из Стивовой компании, само собой, ко мне не заявлялся; получилась пауза, будто я девочку на порог не пускаю — неловко как-то вышло. Я смутился и сказал:

— Заходи, что ты стоишь?

— Пронесся слух, что ты болен, Егор, — сказала она, входя, — вот я и забежала: мало ли что надо больному человеку. Внимание. Ласка.

— Чудеса, — сказал я. — Откуда слух? Митяй вроде с вами не соприкасается.

— Именно что Митяй, — сказала она, как-то смущенно и вместе с тем свободно разгуливая по нашей квартире и разглядывая ее, а я, как собачка, ходил за ней. Потом быстро прыгнул в свою комнату и накрыл постель одеялом. — Именно что Митяй, — повторила Ираида. — Ведь он меня как-никак спас когда-то от хулиганов. Я теперь с ним здороваюсь. Поздоровалась, а он сказал: Егор болен.

— А ты почему, собственно, не в школе? — неожиданно строго спросил я. Глупо как-то получилось.

— А я потому, собственно, не в школе, — сказала она, — что сейчас весна и многие болеют. У нас двое учителей заболели, а заменить их было некем — вот я и не в школе. — И она щелкнула меня по носу. Я поставил для нее стул, сел на свою кровать и стал смотреть в окно. Не очень-то вежливо это выглядело, но я просто не знал, что делать и что говорить, и не понимал, почему Ираида пришла. Как-то это очень просто и легко у нее получилось: ну, Митяй-то был в школе, об этом можно было и догадаться, но что папаня уже на репетиции, она не знала, но все-таки зашла. Папаню она не стеснялась.

— Как поживаешь? — спросил я наконец, по-прежнему глядя на воробьев на подоконнике; потом стрельнул глазом в сторону Ираиды — она улыбалась.

— Я поживаю хорошо, — сказала она. — А ты очень болен? Надо помочь чего-нибудь?

— Да нет, спасибо, — сказал я. — Митяй что надо покупает, а я готовлю. В доме все есть.

— А лекарства? — спросила она. — Таблетки?

— Все есть, — сказал я. — Спасибо. Все есть.

Эта тема была исчерпана, мы опять помолчали. Потом она спросила:

— А ты умеешь готовить, сам? Блеск, да?

— Умею. Примитивно. Но, в общем, ничего себе.

С этим тоже стало все ясно. Мы опять помолчали. Неловко мне было очень, все-таки глупо было так себя вести, если я хозяин и впустил гостью в квартиру.

— А тебе интересно, что со Стивом? — вдруг спросила она. Меня почему-то даже передернуло.

— Нет, — сказал я. — Мне это не интересно.

— Я думаю, его упрячут куда-нибудь. Он превысил количество… ну, всяких там поступков и приводов.

— Куда приводов? — как глупый спросил я. Будто и так это не было ясно.

— Приводов в милицию, — сказала Ираида. — Мы его не скоро увидим.

— Хочется, что ли? — спросил я. — Увидеть?

— Нет, — сказала она. — Мне — нет. Думаю, что и остальным.

— Дружили-дружили, — зло сказал я. — А теперь, видите ли, он вам и не нужен, вы его и ждать не будете. Хороша дружба.

— А я не знаю, честно говоря, — сказала она, — дружили мы или нет.

— Со Стивом или все вместе? — спросил я.

— Со Стивом. Именно с ним.

— Но если не дружили, то что вы с ним делали? Или он заставлял вас быть с ним в одной компании? Силой, что ли?

— Никто никого не заставлял, — понуро сказала Ираида. Потом добавила зло: — Помнишь, мы с тобой ездили в яхт-клуб? Помнишь? — Я кивнул. — А помнишь, что я тебе говорила, почему Гусь со Стивом, почему Стасик, Корш, Галка? Помнишь? Почему мы с ним.

— Ну, помню, — сказал я.

— Тогда и нечего спрашивать, — сказала она. — Вроде бы ты тогда все понял, а теперь спрашиваешь. Как урок. Глупо.

— Нет, не как урок, — сказал я.

— А злишься почему? Ну почему?

— Да не злюсь я. Просто зло берет. Вообще. А не именно, что я злюсь.

— Ну и злись, — сказала она. — Злюка.

— Ну и не буду.

— И не будь. Как хочешь, так и делай.

— Это верно, — сказал я. — Я вольная птица.

— И очень жаль, что ты такая уж вольная птица! — сказала она, будто взбесившись.

— Это в каком таком смысле? — спросил я. — Почему это жаль?

— А в таком. В простом. Забежали мы тут все вместе в мороженицу. Чувствую, чего-то не хватает. Кого-то.

— Стива, — сказал я. — Кого же еще?

— Нет. Тебя, — сказала она резко, как выстрелила. — Тебя. Понял, вольная птица?

— Извини, — сказал я. — Может, это только тебе и показалось, потому что ты ко мне ничего себе относишься?

— Нет, не только мне. Я им даже сказала. Галка согласилась. И остальные кивнули. Корш сказал, что ты отличный парень.

— Ты к чему это говоришь? — спросил я. — К тому, что они не против, если я буду в вашей компании?

— Даже «за», — сказала Ираида. — Они хотят, а ты?

Я задумался. Конечно, не потому, видеться мне с ними или нет, — я и так с ними не виделся и вовсе не из-за болезни. Ираида (хотел я этого или нет) прямо подталкивала меня к мыслям о Регише. Если бы Региша… как бы это сказать… не отвернулась от меня, я бы все равно не был с этой компанией: даже когда Стив был там самым главным, я и то не мог сказать, что Региша с ними, а без Стива она явно от них отпадала, так что мне с ними делать было нечего.

— Я не хочу… с ними, — сказал я. Специально не «с вами» сказал, чтобы не обижать Ираиду.

— А почему? Ведь неплохо бы было, а? Согласись, что неплохо.

— Не знаю, — сказал я. — Честно говоря, не очень-то я с вами и был, так, иногда… И потом… Как-то так вроде получается, что я… Ну, ведь Стив был у вас за главного, что ли? А я, — добавил я, вынужденно засмеявшись, — и по возрасту и по другим параметрам не подхожу. Разве что музыка у меня неплохая. А вот быстрыми гонками на машинах я уж вас никак обеспечить не могу.

— Да при чем здесь машины? Ну при чем?! Да и музыка. О чем ты вообще лепечешь, Егор?

— И ничего я не лепечу, — сказал я как-то неуверенно. — Яхт-клуб помнишь? Сама же вспомнила сегодня, что ты мне тогда говорила. Почему именно вам с ним было интересно.

— Интересно? Да при чем здесь это? Ну да, было, как ты говоришь, интересно, было да сплыло, но никто и не плачет по этому «интересно».

— Ну не знаю, — сказал я. Все это, говоря языком взрослых, меня «смущало». — Я вовсе не хочу дружить вот так, не на равных, ты ведь так сказала, будто я еще и не сам по себе, а как бы вместо него буду. Тьфу, положеньице, будто меня уговаривают, а я артачусь. Или я сам так повел этот дурацкий разговор, что вывод напрашивался именно такой?

— Ну и вместо него, — сказала тем не менее Ираида, — ну и что здесь такого? Если ты… всем… по душе, нормальный человек. Чего там говорить: Стив вечно нос задирал, издевался даже над нами. А никто и не пикнул, а ты…

— Знаешь, Ир, — сказал я. — Давай забудем об этом, ладно? В конце концов ты зашла не потому, что они тебя просили.

— Смешно, — сказала она. — Конечно нет. Я сама.

— Ну вот и вполне достаточно. Мол, привет, Егор, как дела? Как температура? Не надо ли чего и все прочее. Очень даже мило с твоей стороны. А заболеешь ты, — я улыбнулся, — жди меня в гости. Я тебе суп сварю.

— Солнце ты наше, — сказала Ираида. — Ну конечно, супу я поем. Но как-то у нас без него… тьфу, без тебя не клеится что-то.

— Не уверен, что из-за меня, — сказал я. — Но я так дружить не умею, будто я задаю тон или как там еще. Давай чай пить, — добавил я. Мне хотелось сказать, что она-то мне вполне нравится и мы можем с ней видеться, но сказать об этом было как-то неловко, будто я невесть какая фигура, очень ей нужен и согласен с ней встречаться.

— Да, — сказала она потом. — Такие вот дела. Ну что же. Буду расти дальше, примерно учиться, после — институт кинематографии, или и без него обойдусь. Глядишь, годик-другой и я уже кинозвезда. Рост — во! Глазищи! Прическа! Складной велосипед. Ну, интервью, конечно. «Как прошла ваша юность?» Ответ: «Посредственно. Без хорошей компании, без друзей». — «Вы были одиноки?» — «Пожалуй, да». — «Может быть, это помогло невольно формированию в вас качеств глубокой актрисы». — «Это уж точно».

— Что же, — сказал я, — когда у вас был этот ваш Стив с его играми, ты себя одинокой не чувствовала?

— Дурашка ты, — сказала Ираида. — Конечно, чувствовала. Иногда еще больше. А иногда забывала: музыка, прыг в машину — и на пляж. Забывала об одиночестве. За-бы-ва-ла.

«Пригласить ее, что ли, на папанин концерт, когда сам поправлюсь и пойду, — подумал я. — Хотя, что ей его концерт. Ей, как и мне, другая музыка нравится, пожестче, что ли, не сладкая».

— Пойдешь со мной на концерт? — спросил я. — Попозже, когда поправлюсь.

— А что за концерт? — спросила Ираида. — Сборный? Про все на свете?

— Да нет, — сказал я. — На концерт папаниного оркестра.

— А ты-то чего собрался? — удивилась она, и я понял, что ей такой концерт не по душе, разве что от скуки пойти.

— Я чего собрался? — спросил я. — Надо. Просто надо.

— Музыка у них, ты не сердись, — сказала она, — какая-то излишне плавная, без огонька. Не знаю даже, идти или нет.

— Да брось ты, — сказал я, как бы защищая папаню, — во всякой музыке можно что-то найти… для души.

— Можно, — сказала Ираида. — Можно и пойти. А это когда?

— Ну, когда я поправлюсь, я же сказал. Может быть, папаня — я попрошу его — что-нибудь персонально для кинозвезды сыграет.

Она улыбнулась.

— А… а если наш Феликс пойдет, ты не против, а?

— Против, — сказал я. — Хотя я к нему ничего себе отношусь.

— Категорически против?

— Просто против.

— Ну ладно. Я подумаю.

Через пару дней пришло еще одно письмо от мамы; я уже почти поправился. По-своему это письмо было похоже на предыдущее. Свои чисто рабочие новости она, естественно, не сообщала (не для нашего это уровня), а писала все то же: заботы, скучает, живы ли мы и здоровы, как и чем питаемся, успеваемость (моя, конечно!) в школе, очень скучает, целует, обнимает всех троих и каждого порознь, ждет не дождется встречи с нами, а мы с ней, а?

Папаня прочел нам с Митяем письмо дважды, потом сел часа на три писать ей ответ, кое-как справился, после велел (чтобы не показывать нам свое письмо) мне и Митяю написать маме по листочку индивидуальных писем; мы написали, и папаня все три письма запечатал в общий конверт. Не знаю уж, что именно написали Митяй и папаня по поводу того, как я их кормлю, но я коснулся в своем письме этой темы сам, бегло и скромно: мол, кормлю всех пристойно, не исхудали, суп едят ежедневно, но что, конечно же, все это выглядит похуже, чем из рук самой мамы Риты, приезжай скорее.

Еще через пару дней, когда доктор сказал, что я могу, готов и должен дальше овладевать знаниями, я снова начал ходить в школу, и мы с папаней договорились (это я напомнил, он же скромно молчал, не напоминал) о моем походе на его концерт в ДК им. Капранова. Тогда-то я и звонил Ираиде, но ничего не вышло, не пошла, и это оказалось очень и очень кстати (я говорил): в той ситуации, которой меня наградила (и очень неожиданно) жизнь, мне следовало быть абсолютно одному, а не с Ираидой под ручку. Кинозвезда вполне могла меня взять под ручку, а может, даже и положить свою нежную ручку на мое дальнее от нее плечо. Я не хочу сказать, что поведи она себя так, она бы мне что-то испортила или ухудшила, нет, просто произошедшее событие, этакий подарок судьбы, я должен был пережить один, совершенно один, абсолютно. Разве что, будь со мной Ираида, это событие вообще бы не произошло, а я не знаю, хорошо это было бы или плохо, но раз оно произошло, ему и следовало быть. Самое поразительное, что при всей его, этого события, внешней случайности, я абсолютно не считал его случайным, как когда-то, например, вовсе не считал случайным, что попал в тот пустой дом, где случайно же именно Региша забыла свою кассету, а я ее случайно нашел.

…Перед концертом папани я, как и положено, заварил ему вместо мамы Риты большой термос чаю и наделал бутербродов, по его просьбе побольше, в расчете и на меня, на мое с ним чаепитие. Словом, я подготовил его к концерту, но хотя он должен был оказаться в ДК раньше меня, раньше начала, поехали мы вместе. Папаня часто (да нет, пожалуй, всегда) являлся к концерту самым первым, раньше всех остальных музыкантов, певцов и звуковиков. Я думаю, если бы он не был руководителем ансамбля, а, скажем, просто саксофонистом, или трубачом, или играл на гитаре, он все равно бы приезжал первым, нет, вовсе не из боязни опоздать, а так же, как и теперь — в роли главного, — тихо посидеть в артистической уборной, выйти на пустую сцену и в пустой зал, пообвыкнуть, что ли, несмотря на то что на этой площадке он выступал не впервые, и даже вчера и позавчера.

Мы и в этот раз поехали с ним в ДК Капранова заранее: делов-то, сел на пятидесятый автобус и через двадцать минут мы уже на месте, и какое-то время я сидел в артистической один, пока он совершал свою прогулку по сцене и в зале. Постепенно начали собираться музыканты, все знали меня прекрасно, как и я их, все здоровались со мной явно дружелюбно и чуточку небрежно, «привет, Егор», а главная певица, как всегда, выудила для меня откуда-то шоколадную конфету и чмокнула меня в щеку. Каждый раз, когда она проявлялась обязательно так и никогда иначе, у меня пробегала мысль, что я вообще вырос на ее шоколаде. Разумеется, на папиных концертах я всегда мог найти себе местечко, ну, ошибусь, «сгонят», сяду на другое; я никогда не видел, чтобы на концертах папиного оркестра народу было битком набито. Но он, любя аккуратность и порядок, всегда заходил перед началом к администратору и брал для меня (или для нас: меня, Митяя и мамы) контрамарку, чтобы не было никаких неудобств, метаний и лишних движений: люди пришли слушать музыку.

На этот раз место мне досталось в партере, правда, с краю, но вполне удобное, нормальное: слышно было хорошо! Слушал я первое отделение почти механически, вполдуши: из-за характера музыки, из-за того, что папанину программу я всегда знал. Несколько оживал я лишь тогда, когда сталкивался с новым номером — песней, оркестровой балладой, но и тогда оживление мое проходило относительно быстро, это определялось тем, что характер музыки ансамбля в общем-то сохранялся, так как ансамбль такое или иное, но имел-таки, как говорится, свое лицо. Иногда возникала и тут же исчезала, заменяясь другой, простая мысль: а чего я здесь, собственно, сижу? Но подобную мысль на этот раз быстро сменило очевидное соображение: я сижу здесь для папани, которому тоскливо без мамы Риты, и ему так лучше, когда я еду с ним на концерт и он знает, сижу в зале и слушаю его ансамбль и его саксофон.

Первое отделение текло и текло себе: легкие и спокойные номера, потом чуть более энергичные (даже в стиле рок); сменялись вокалисты, «вспыхивали» аплодисменты в зале, не очень-то энергичные (разве что иногда), бывали всплески: прозвучит типично джазовый номер с хорошим соло трубы или барабанщика, и кто-нибудь в зале помоложе, этак лет за сорок, по старой джазовой привычке да и свиснет в знак одобрения, и снова все гладко, чинно и нежно-мелодично. Я сидел в общем-то в привычной атмосфере, как вдруг (помню, это был предпоследний номер до антракта), ведущая объявила новый блюз руководителя ансамбля Галкина под названием «Песня для Регины». Как, как это — для Регины?! Точно, я вздрогнул, задрожал. Что же это такое?! Уж в одном-то я наверняка был уверен на все сто процентов, что ничего про Регину папаня не знал и его «Регина» и моя (моя?) Регина здесь никак не «связались» папаней, и уж конечно, это не был никакой музыкальный сюрприз для меня: папаня был чутким человеком, чтобы «выкинуть» такой номер в мой адрес, если бы он знал всю правду, а он тем более ее и не знал.

Эта песня тоже была вокализ, без слов, и, откровенно говоря, я не могу сказать, взяла она меня за душу или нет, но что-то такое она со мной сделала, вытворила. Вдруг впервые за эти дни в голову полезли новые мысли, обнадеживающие, что ли. Да, думал я, все было верно, было: Стив, какой ни есть, это ее брат, может быть, самый близкий человек в семье; да, он единственный, кто защищал ее в школе, когда она была маленькой; да, когда она вызволяла его из предпоследней темной историйки, ее и его предупредили, что это в последний раз: еще раз и все; да, все было так, а я, я затеял с ним драку, и все вон как кончилось. Не будь драки — и ничего бы не было, по крайней мере по моей вине и причине. Но… Но ведь могла же она потом, именно потом, не под горячую руку, а спокойно понять, что я все-таки был здесь ни при чем, не виноват. Вот именно — абсолютно не виноват. Она же умница, она же могла потом понять, что Стив действительно издевался над Брызжухиным. И она должна была понять, что Стив вел себя подло, именно что подло, и это нормально, что я не удержался и полез на него. Это же мог сделать и кто-то другой, вовсе не я, хотя, как видно, никто другой и не смог. Даже Феликс Корш. А ведь могло быть и по-другому, и тогда бы не я, совсем не я был бы причиной, по которой Стива взяли. А раз так, все бы в Регише взбунтовалось вовсе не против меня. Это же чистая случайность. Да и то, что милиция там оказалась, тоже в достаточной степени случайность. Все случайно. Это-то она могла потом понять? Не сразу — но понять. И может, так оно и есть, поняла, но, конечно, молчит, не звонит, не подходит: она ведь такая, особая. И ничего никогда не скажет первой. Это я должен сделать, я. Я должен подойти к ней, позвонить. Нет, лучше подойти. Как это я сам не сообразил? Тоже пусть не сразу, а потом. Почему это подобные мысли прямо завертелись, закружили меня именно после случайного, вот именно, случайного толчка — «Песня для Регины»? Ведь этого толчка могло и не быть, ведь так? А Регина, возможно, ну, нет, не ждет, конечно, но…

В антракте я метнулся к папане в артистическую, мы попили чаю с бутербродами (я сидел как на иголках, но вовсе не потому, что хотел немедленно мчать к Регише, нет, нет), в конце антракта я сказал ему, что домой мы поедем не вместе (он сделал удивленные глаза), что на втором отделении я буду, но уйду, по времени, минут на десять раньше конца, мол, надо к Юлику, кое-что связанное с уроками, совсем, мол, забыл, а вечером, дома, увидимся. Чуточку грустно, но соглашаясь, он кивнул мне.

…Я выскочил из ДК минут за пятнадцать до окончания концерта и — повезло! — влетел в пятидесятый автобус. Зачем? Почему? Непонятно: домой я не собирался. Доехав до Обводного канала, я рывком выскочил (как и вскочил) из автобуса и, перейдя Московский проспект, пошел вдоль канала в сторону Балтийского вокзала; почему-то не просто по проспекту, в сторону дома, или куда глаза глядят, а именно вдоль Обводного канала, который я не любил: прямой и неживой какой-то, какой-то технический, он вызывал у меня тоску, не то что, скажем, Мойка или даже канал Грибоедова. Я шел медленно, было поздно уже и мало, почти никого, народу. Что-то ноющее, но почти счастливое прыгало во мне, я медленно шел почти над самой водой канала, глядя напряженно вперед, и впереди меня, метрах в пятидесяти, шел в ту же сторону, что и я, какой-то мужчина, и, когда он чуточку отклонялся влево или вправо (или я это невольно делал), мне казалось, что впереди этого мужчины еще кто-то идет. Через одну-две минуты мужчина этот впереди меня вдруг резко свернул в сторону и стал пересекать улицу, набережную канала, а я ускорил почему-то шаг; передо мной, вдалеке, действительно кто-то шел, и я вдруг увеличил темп еще немного; я почти был убежден, что впереди меня и уходя от меня идет Региша.

Вдруг я побежал. Я бежал так быстро, как, мне казалось, никогда не бегал, я даже задохнулся немного, остановился и крикнул: «Региша», но эта девочка не обернулась. Я постоял чуть-чуть и снова побежал. И когда у меня опять перехватило дыхание, я снова остановился и снова крикнул: «Регина! Региша!» Девочка продолжала идти, разве что на мгновение повернула голову в мою сторону. Задыхаясь, я побежал дальше и бежал до тех пор, пока не догнал ее и не пошел рядом, сгибаясь и дыша всеми легкими через рот, честное слово, как старик какой-то.

— Это… я, — прошептал я. — Я кричу тебя, кричу…

— Что ты хотел? — спросила она, идя рядом со мной и ни на миллиметр, ни на йоту не поворачивая ко мне лицо и глядя строго вперед.

— Я хотел… я хотел… догнать тебя, — сказал я, тяжело дыша. — Потому что…

— Потому что «что»? — спросила Региша, так же строго глядя только вперед, а я поймал себя на том, что стараюсь, пытаюсь заглянуть ей в лицо.

— Потому что… потому что все это неправда, да? Ты поняла, да? Теперь уже поняла? Я же не мог вытерпеть тогда, ты пойми. Он издевался. Это мерзко, ты поняла, да? — быстро говорил я, сбитым каким-то, прерывающимся голосом. — Это ведь легко понять, да? Милиционеры. Но я ведь не ожидал, не знал, их вполне могло и не быть, ведь верно? И ничего бы не случилось, да? Это же чистая случайность, что они…

— Это не имеет значения, — сказала она. — Ты, ты, ты должен был быть таким, чтобы ничего не случилось. Издевался он или нет, была милиция рядом или не была — роли не играет. Ты должен был быть другим. Иным. Для меня. — Пауза. — Я хочу остаться одна. Без тебя. Одна. — И после этого быстро пошла, ушла.

Я долго приходил в себя, ничего не видя и не слыша.