Хороша ли для вас эта песня без слов?

23

Но на следующий день Региша позвонила. Более того, она звонила и в обещанный день, но именно тогда, когда я был у дяди Алеши.

— Я обещала тебе сообщить телефон, и я звонила, — сказала она.

— Извини. Время мы не назвали, да? А мне надо было уйти строить катамаран. Я весь вечер строил катамаран.

— Запоминай телефон. Или запишешь? Это насчет лавсана.

— Запишу, — сказал я.

Я записал телефон. Потом была пауза — целая вечность.

— Вот, собственно, и все, — сказала она.

Тогда я выдавил из себя (молчать нельзя, а сказать, спросить, вдруг она скажет «нет», вот я и выдавил из себя):

— Поехали в яхт-клуб?

Наверное, я был в тот момент, как маленький росточек в пустыне, или там в полупустыне: еще немного пекла — и я погибну, хоть капля дождя (вам с сиропом или без?) — и я оживу.

— Попозже. Поедем.

Это был какой-то тропический ливень с сиропом — душа у меня засветилась, запрыгала, затрепетала, я даже не расслышал время, которое она мне назвала, услышал только, вернее, сообразил, что услышал, что она говорит о времени, и переспросил, во сколько мы встречаемся. Она сказала, повторила, «привет», добавила она и повесила трубку. «А где? — подумал я. — Где мы встречаемся? Что, просто у ее парадной, или она говорила, где именно, а я тоже прослушал?» Я решил, что если я выйду из дому минут за десять до встречи и буду ждать у ее парадной, то скорее всего не пропущу ее, и успокоился. Относительно, конечно. Относительно того успокоился, что не пропущу Регишу. А в остальном я напоминал деревце, листья которого трепетали на ветру, но на таком хорошем ветру, теплом, с холодными, правда, струйками.

А в школе в этот день происходило, вернее, произошло не пойми что.

— Милые мои, — сказала наша нежнейшая Алла Георгиевна на классном собрании, — скоро конец учебного года, а у нас по плану еще два культурных мероприятия. Записали мы их в план давно, а разработок никаких не сделали. Надо назначить дни и ответственных.

Все завопили, как на охоте дикари, и могло сложиться впечатление, что все безумно хотят быть ответственными, на самом деле, все было, я бы сказал, несколько наоборот.

— Тихо! Тише! Ну пожалуйста, — говорила Алла Георгиевна. На нее нельзя было смотреть без сострадания. Неужели она за столько лет не привыкла к тому, что по крайней мере в нашем классе все очень любят повопить. — Дети! («Дети» — это ее любимое слово.) Дети, миленькие мои, ну не шумите же!

И именно ей, с ее ангельским характером, мы всегда уступали, хотя замолчать в этом случае было бы элементарной вежливостью при любом другом педагоге. Наша Аллушка, благодарно улыбаясь, сказала:

— Вот. Умницы. Итак, надо провести два вечера в нашем классе, два культурных вечера. Первый: «Любимые места Пушкина в Петербурге». И второй: «Диско — танец, диско — упражнение, полезное для здоровья, основа аэробики».

— Один, — сказал Юлик Саркисян.

— Что «один», Юля? — спросила Алла Георгиевна.

— Надо сделать один нормальный вечер из двух частей.

Ну, шум начался, конечно.

— Тихо! Тише!

— Вечно, Юль, ты со своими странностями.

— Позвольте объясниться. — Это Юлик. — Никаких странностей. Все логично, что характерно. В конце концов нет-нет, а мероприятия срываются. Обидно будет, если одно из них сорвется. А так риск уменьшается вдвое.

— Юлик, кисонька, — это кто-то из наших умниц девочек из задних рядов, — риск вдвое меньше, но тогда полетят оба мероприятия сразу.

— Попался, Юля, — сказала Рита Шепель.

— И ничего он не попался, — сказал я. — Сейчас он вам влепит. — Я знал, что мигом Юлик продумал все ходы вперед.

— Эти мероприятия, а точнее, это одно, объединенное мероприятие никогда не сорвется. По крайней мере с точки зрения — сколько придет народу. На «диско» придут все. Все.

Опять начался гвалт, но уже чисто девчоночий гвалт, они шипели (некоторые), что Юлик недооценивает их любовь к поэзии и к Пушкину.

— Юлик, — сказала Алла Георгиевна. — Ты думаешь, наш класс мог бы сорвать такое чудесное мероприятие, как пушкинский вечер?

— Нет, — сказал Юлик. — Я так не думаю. Пришла бы, скажем, половина, и мы бы считали, что все о’кэй, народу полно и мероприятие состоялось. А надо, чтобы пришло побольше народу. Все или почти все.

— Противно! — пискнула наша Галка, самая хорошенькая и самая маленькая в классе, малюсенькая-малюсенькая. — Противно, Саркисян. Нечего с помощью танцев заманивать тех, кто не хочет приходить на вечер великого поэта, понял?

Опять вопли, опять крики, опять глаза нашей Аллы Георгиевны, глаза раненого оленя, и опять — тишина…

— А ничего худого, — улыбаясь, сказал Юлик, — в этом нет. На ерунду заманивать нехорошо, а на великого Пушкина очень даже хорошо. Все, кто придет, будет слушать с интересом, я уверен, из-за чего бы они ни пришли. Слушать и понимать.

Логика у Юлика была железная, это точно. Многие, конечно, ничего не поняли, из-за чего, собственно, сыр-бор. Какая в конце концов разница — совмещать два мероприятия или нет. Я-то понимал Юликин резон; он, честно говоря, даже если был не прав в выкладках, старался на общее полезное дело, только вряд ли многие это усекли.

В конце концов все это надоело, проголосовали, получилось — делать одно мероприятие из двух сразу.

— Егорчик, — зашептала мне сзади Ритуля Шепель. — Я в опасности.

— Что ты, матушка? Какая-такая опасность?

— Из-за диско ответственной вполне могут выбрать меня.

— И что же? Что же здесь плохого?

— Ах, господи. Но тогда же и Пушкин мне достанется.

— Не обязательно. Вечер один, а ответственных может быть двое.

— Ты думаешь? А с чего ты это взял?

— Допускаю. Это вполне можно допустить.

— Ну, вот видишь — допускаешь, а вовсе не уверен.

Одновременно в классе дебатировался именно этот вопрос.

— Егорчик, — шептала Рита, — если вдруг, не дай бог, ответственный будет один и выбор падет на меня…

— Да почему на тебя, матушка?! Что за самомнение?!

— Из-за диско, дурашка, из-за аэробной гимнастики, я же говорила.

— Ну.

— Возьми тогда все на себя, ладно? Сделай такую милость.

— Ну ты даешь! Вот это да! Есть же люди на свете!

— Егорчик, не просто так, за приличное вознаграждение…

— Не смеши меня, матушка! — зашипел я.

— Не шипи! Вознаграждение приличное. Вполне. У меня есть чудесная книжка об истории одиночного плавания через Атлантику.

Да-а, только я и видел эту книгу. Не знаю, не знаю, как некоторым людям это удается. Ритуле удалось. Она каким-то образом вызвала сгусток отрицательной энергии на себя и, ловко увернувшись, пустила заряд именно в мою сторону: ответственного решили делать одного, а именно — меня. Нет, я вовсе не против такого вечера и пришел бы с удовольствием, но почему именно на меня должна была выпасть ответственность организатора? Все наша милая Рита, уверен. Единственное, что успокаивало, что выручало, это и мое какое-то, вроде как у Юлика, умение считать, только простенькое, арифметическое, а вовсе не математическое: хорошая моя Ниночка из нашего дома обеспечит мне помощь с пушкинской темой, а диско я свалю на любимого Ванечку Пирожка. Лишь бы сам вечер не совпал с тем днем, когда дядя Алеша в очередной раз наметит работу над катамараном вместе со мной.

…С того момента, как мы должны были встретиться с Регишей (и не встретились, не встретились), кажется, все в моей жизни покатилось в несколько убыстренном темпе, уж насколько убыстренном — я определить не мог, ни теперь, ни тем более тогда.

Когда я, перед встречей с Регишей, вышел во двор, вся компания сидела там — без Региши, правда, и без Стива.

Все они, увидев меня, подняли приветственно руку, помахали мне, не то что иди к нам, а просто «привет», я сделал то же самое, пошел к выходу на улицу, к парадной Региши, секунда, другая, и тут кто-то положил руку мне на плечо, я обернулся — Ираида.

— Я тебя зову рукой, а ты не идешь, — сказала она.

— Я думал, просто так, привет, — сказал я.

— Нет, я манила.

— А я не понял, — сказал я. Было как-то неуютно от Ираидиного присутствия, я хотел быть один. И тут она добавила:

— Она не придет.

— Кто… она?

— Региша, «кто». Она мне звонила, чтобы я с тобой встретилась и сказала тебе. Чтобы все тебе толком объяснила.

— Что случилось?! Что-нибудь серьезное?!

— Они гуляли, Стив стал чем-то меняться с иностранцем. Его забрали в милицию. Она его выручает. Пойдем погуляем. Вы куда собирались?

Не знаю почему, но я ляпнул, что в яхт-клуб.

— Ну и поехали, — сказала она. — Неохота с ними сидеть.

Мы поехали. Неуютно было, очень, уж лучше, гораздо лучше было бы, если бы я поехал один, но так уж получилось, да и Ираида вела себя как-то тихо, совсем не плохо, была почему-то грустная.

— Где ты научился так танцевать? — спросила она.

— Хм… Нигде. Само получилось, а что?

— А я училась, и все равно, кажется, хуже, чем у тебя, получается.

— Не заметил. По-моему, очень здорово. Как у звезды в кино.

Мы оба засмеялись.

— Мне с ними скучновато, вот я и пошла с тобой. Не злишься?

— Злюсь, — сказал я. — Очень. Иди-иди, только ты-то не злись, если я ерунду болтать буду.

— Влюбиться бы, — сказала она. — В кого угодно. Хоть в тебя.

— Нет-нет, не надо, не надо, — серьезно вдруг сказал я и увидел, что она смеется. Я тоже улыбнулся.

— Да ну тебя, — сказал я. — Как маленькая, ты же уже взрослая, старше меня.

— А ты зато симпатичный. И не злой.

Нет, я абсолютно не знал, как ко всему этому относиться. Ко всему тому, что она говорила. С девчонками трудно, очень трудно, я это чувствовал и раньше, но от этого мне было не легче. Скажет — а ты ломай себе голову. Потом Ираида заговорила о тряпках, о том, как красиво одеваться, в этом я уж вовсе ничего не понимал, только кивал иногда, пока мы ехали к яхт-клубу. Какая там еще одежда? Кроссовки, спортивные брюки или джинсы, куртка и все дела.

В яхт-клубе было тихо. Мы прошли по правой его части, останавливаясь и глядя на лодки. Они тихо стояли на воле, без парусов. С парусами, без — я вдруг подумал, что сейчас мне это все равно. Что-то случилось со мной, мне было как-то ровно, как-то все безразлично, что ли. Я смотрел на воду, что-то говорила Ираида, смеялась, даже ущипнула меня один раз, ужасно неловко, но я даже не отмахнулся.

— Ой, с тобой тоже скучно, — сказала она.

— А что ты хочешь? Чтобы я что тебе рассказывал?

— Да про что угодно, лишь бы не скучно. Я, думаешь, чего с этими дружу? У Стива всегда классные записи, ну, редчайшие, обожаю диско-музыку и всякое такое.

— Это не объяснение, — сказал я.

— Именно что объяснение, скажешь глупость тоже.

— Я предупреждал.

Мы прошли глядящий в залив поворот клуба и свернули на левую сторону. Там, на каменных ступенях я нашел дощечку, даже доску, короткую и толстую, и мы сели рядом. Я глядел на воду, на тот берег, на высокие светлые дома, на краны…

— А Корш влюблен в Регишу, вот и ходит с нами, — вдруг услышал я голос Ираиды, тут же поняв, что и до этого она что-то говорила.

— Что? — спросил я.

— Да так, ничего. Рассуждаю.

И я тоже поэтому хожу с ними? Нет-нет, это не так. Вернее, не совсем так. Регише хочется меня видеть, хочется дружить со мной, она же сама сказала, сама. А с Феликсом ей вовсе дружить не хочется, раз со мной хочется, а он ходит и ходит. Вдруг на меня нашел смех.

— Он же из меня котлету сделает, отбивную.

— Да ну тебя. Станет он тебя трогать, тем более он старше.

— А Галя-Ляля?

— Что Галя-Ляля?

— А она-то чего ходит?

— Ой, умора. Она, по-моему, без ума от Стива, все, чего он делает, она тоже делает, а он влюблен в другую девчонку, но мы ее не знаем, он все от нас скрывает, ее только Брызжухин и видел.

— А чего ему-то такое счастье?

— Не, здесь другое. Он их познакомил, она хоккейная болельщица. У меня отчего-то голова стала идти кругом. А Ираида все говорила:

— Смешной этот Брызжухин, Стив ему джинсы по дешевке уступил, Стас вроде бы даже у своей мамочки деньги выпросил, не заработал, и смотрит на Стива как на бога, а виду вроде бы не подает — гордый.

«Что это с ней? — подумал я. — Да, а со мной-то что? Что это я все слушаю, и мне противно, а с другой стороны — вроде бы совсем не слушаю, смотрю на рыболова, как он забрасывает, и забрасывает, и забрасывает поплавок в воду, а я этот поплавок совсем отсюда и не вижу». Вдруг потянуло ветром.

— А Гусь подпевала, — говорила Ираида. — Вроде Гали-Ляли.

Если она всех их так ругает, чего она сама-то с ними делает? Кажется, я у нее уже это спрашивал. Музыка, в этом все дело? Смех. Я спросил ее об этом снова, и она снова повторила, что да, музыка, отличная музыка, чудесные записи, и еще иногда езда на машине, ветер в ушах, скорость, скорость, скорость…

— Да при чем здесь машина, автобусы тоже быстро ездят? — сказал я. — А музыка-то при чем? У других людей тоже есть записи. Тоже диско. Я сам люблю диско. Ходи себе и напевай.

Я смотрел на нее, ничего вдруг действительно не понимая. Неужели в самом деле я настолько их младше, что ничего не могу понять? Очень может быть. Я — еще понятно. Я из-за Региши. Я-то понятно. Она хочет со мной дружить. А с Коршем не хочет. Чего же тогда он? Чего он дружит с этой компанией? Я понял, что ничего не понимаю. Они меня старше, старше, я их не понимаю. Что значит — не понимаю? С другой стороны, не понимаю — пойму. Понимаю же я других взрослых. Своих, например, дядю Алешу, я же их понимаю? Понимаю. А каких-то детей старше меня на пару лет понять не могу. Но может быть, я должен их понять, если не понимаю? Должен во всем разобраться? Сам. Без подсказок.

Вниз по реке, в сторону залива прошла моторка. Деревянная, с каютой, вроде того «Муравья», только очень светлая. Чух-чух, чух-чух, чух-чух… Вот, вот она уже уходит в залив, исчезает помаленьку, исчезает… Как хорошо уйти в залив, вода спокойная, гладкая, чуть блестит волна, идущая от носа лодки. Надо достать откуда-нибудь эти пятнадцать рублей; у моих попросить, что ли? Буду иногда ездить на «Муравье». Регише-то хочется. Да, но это вдвоем. А у меня нет прав на вождение. Этот-то, братец ее, получит, это да. А мы как же? Что же, только с ним и ездить? Ну и пусть, пусть и с ним. Что из этого? Ездил же я на их машине и ничего, ниже ростом не стал. Региша была рядом, и, наверное, ей было хорошо, что мы сидим рядом. Так будет и на «Муравье». На «Муравье».

— Вовсе я не из-за музыки, — сказала Ираида. — Вернее, не только из-за музыки.

— Что? — спросил я.

— Не только из-за музыки диско, вот что! — резко сказала она.

— О чем ты?! — спросил я.

— Я о музыке. Вовсе не из-за нее я с ними. Да ты что? Какой-то ты обалделый.

— Извини.

— При чем тут извини. Понимать надо. Я скажу, а ты молчи. Молчи — понял? Я влюбилась. А в кого — не скажу. Не скажу и все. При чем тут музыка? Я влюблена! Понял, глупый?!

Я увидел, что глаза у нее все в слезах, и мне стало тошно.