Хороша ли для вас эта песня без слов?

5

Нинуля появилась в нашей дворовой компании внезапно, абсолютно стремительно, мы даже толком разобраться не успели не то что в ней самой, но просто в этой ситуации: мы еще даже могли колебаться — принимать ее в наши ряды или нет, а она уже в них, в этих наших рядах, вполне закрепилась. Она была, говоря школьным языком, новенькая, но не в классе, потому что училась не в моем классе и даже не в моей школе, а именно что новенькая в нашем доме. И как-то так не получилось, чтобы мы ее видели несколько раз и сообразили, что она новый жилец в доме, а увидели как бы сразу. Мы как раз сидели однажды днем, после школы, на скамеечке в нашем садике, тепло было, даже жарко для зимы, плюс сто, наверное, и Ванечка Пирожок вытащил из дому свою чешскую концертную гитару и тихо так на ней наигрывал: трень-брень, трень-брень… С нами была еще Раечка, Рая (смешно, но полное ее имя было не Раиса, а Раймонда, так вот ее назвали, в честь балета, как она нам сообщила), Вова Овсяник, Гек Куцера и Жан Кузнецов, Жека, но в семье его называли Жаник.

— Кто такая? — спросил небрежно так Гек Куцера. — Что за прелесть? — Спросил даже не у нас, а просто как бы тихо воскликнул, выражая наше общее удивление и интерес.

— Красивая, — сказала Раечка.

— Это еще надо посмотреть, — произнес Вова Овсяник.

А девочка эта постояла у парадной с полминуты, не глядя на нас и вертя носом по ветру, как бы принюхиваясь к приближающейся весне, а после не быстро, но и не очень медленно, нормальным шагом направилась к нам, подошла и села рядом. Молча села, и мы, само собой, молчали, а Пирожок продолжал брать медленные и печальные аккорды.

— Не так, — сказала вдруг эта красавица (она правда была симпатичная, рыжая такая, лохматая, а глазки голубые). — Здесь не так. Вот этот палец надо вот сюда. — И она взяла Пирожков палец, а он обалдел, и переставила его на другой лад. — Так будет поинтереснее, сам послушай.

Гек Куцера прошептал «м-да», мы так и сидели, обалдевшие, а Пирожок послушно взял новый аккорд несколько раз, и мы почувствовали — ну, я по крайней мере, — что аккорд хороший, лучше прежнего, правильней.

— Меня зовут Нина, — спокойно сказала эта рыженькая. — Нина Белянина. Я новенькая, мы вчера сюда переехали, обменялись. Я ученица английской школы — раз. Ученица музыкальной школы — два. Шью, вяжу, вышиваю, фигурное катание, плаванье…

— Каратэ, — сказал Вова Овсяник.

Никто даже не засмеялся, не хихикнул, все мы были, я бы сказал, несколько потрясены и быстренько переваривали то, чему и названия-то еще не придумали. А название всему этому было простое: она, эта рыженькая, голубоглазенькая Нинуля, — была уже наша, наша, полноправный член нашей компании, хотя мы этого еще пока и не знали. Мы, наверное, еще с неделю, каждый сам с собой, наедине, глупо думали, наша она или чужая, уже понимая, конечно, что она абсолютно наша и не то чтобы в конце концов такой стала, а сразу была наша, своя, чуть ли не с первой секунды, с того Пирожкова пальца, который она так легко и ненавязчиво переставила с правильного гитарного лада на еще более правильный. Словом, не успели оглянуться, а у нас уже есть Ниночка, какую еще поискать надо. Стоит ли говорить, что Гек, Овсяник и Жан с ходу в нее влюбились. Пирожка это не коснулось, он был предан Раймондочке, а обо мне вообще разговор особый.

Так наша компания из шести человек превратилась в довольно-таки «великолепную семерку». Но семерочка наша в конце концов распалась, попозже, конечно, но распалась, развалилась. Нашу Раймондочку увезли буквально: ее родители забронировали квартиру и дунули работать далеко на север. Жан Кузнецов тоже был увезен от нас в похожий на Нинулин вариант и укатил жить чуть ли не в Шувалово: обмен. Это может показаться диким, но Вову Овсяника задавила семья, они буквально силком заставили его хорошо учиться, пригрозив, что если так у него и получится, они ему подарят мопед, «Верховину», там, или «Ригу-22». Печально, конечно, но я его понимаю. Словом, осталось нас четверо: Гек Куцера, Пирожок, Нинуля и я — не так уж и мало для неплохого коллектива, но одно дело, когда он таким и возник, и совсем другое, когда он получился, резко сократившись, уменьшившись. А дальше больше. Конфликт. Между Геком и Пирожком. Конечно, и ежу было понятно, что Гек неправ, потому что он действительно был неправ, а наш Пирожок к тому же просто святой. Словом, развалилась компания. Не знаю, как было бы мне, если бы к моменту основных событий наша компашка оставалась целой и невредимой, — было бы мне труднее, хуже или нет? Иногда я думаю, что, наоборот, легче было бы, лучше, что никуда бы я от своих ребятишек вбок не метнулся и все было бы нормально.

Ну вот, а пока не случился этот наш развал, о котором мы, конечно же, ничего не знали и уж вовсе не могли его предугадать, наша жизнь всемером текла просто превосходно, и во многом именно благодаря Нинуле. Таких людей, как она, еще поискать надо. Моя воля, я бы таким людям памятники ставил, ни за что, просто за шикарный характер, может быть, и не из бронзы, но уж по крайней мере из какого-нибудь камня нормальной величины, такого скажем, как тот, из которого сделана обнаженная тетенька над ручьем в нашем дворе. Кстати, именно Нинуля сказала нам, что тетенька эта — скорее всего богиня охоты Диана, хотя при ней никакого ружья или лука нет. В крайнем случае, сказала Нинуля, если это и не Диана, то какая-нибудь нимфа, а не просто деревенская девушка.

Главное — с нашей Ниной было необыкновенно легко и жутко интересно. Она вовсе не была молчаливой, наоборот, но и болтливой ее уж никак нельзя было назвать, не то что некоторых: трещат без умолку — ах, ах, — уши вянут. Нинуля была невероятно начитанной и знала ну буквально все или почти все на свете, но никогда не выпендривалась по этому поводу, а мы вовсе не чувствовали себя сплошной серятиной на ее фоне, хотя, пожалуй, именно так оно и было на самом деле.

Я как-то спросил ее однажды (мы вдвоем как раз поехали посмотреть белок возле стадиона Кирова), откуда она так много знает. Она сначала попыталась отшутиться, а я вцепился, как клещ (все же она фантастически много знала для нашего возраста), и тогда она, как бы нехотя сказала, что, когда была ростом чуть выше скамейки в нашем дворе, у нее была болезнь (она так и сказала «была болезнь», а не просто «я болела», и я понял, что было что-то очень серьезное), — была болезнь, она, Нинуля, долго лежала в постели и очень много читала. Так что, добавила она грустно, нет худа без добра, но все получилось вовсе не от хорошей жизни.

По-моему, Нинуле нравилось дружить больше всего именно со мной. Я не хвастаюсь, просто я в нее не был влюблен, не вздыхал и не глядел томно, как Гек, Жан и особенно Вовик Овсяник, и не пытался назначить ей свидание отдельно от остальных. Самое смешное, что мои ребятки были от нее без ума, даже сохли, пожалуй, но при этом вообще о девочках говорили небрежно и свысока, мол, да, есть, конечно, такие в природе, существуют, даже бывают ничего себе внешне, но, в общем-то, все это так, ерунда, прожить без них вполне можно, невелика проблема.

Мы дружили всемером и забот не знали, часами торчали в игровых автоматах, на аттракционах, бегали в кино, — чего мы только не вытворяли. Нинуля была человеком риска; да, именно, и гораздо больше других, может быть, разве что чуть поменьше, чем я, но здесь за мной, скажу, не хвастаясь, вообще не так-то просто угнаться.

Однажды Нинуля, когда уже прожила в нашем доме пару недель и до конца «адаптировалась» (мама Рита), спросила у меня (это уже другая тема, с рискованностью и риском не связанная), нравится ли мне Регина, или Региша, как звали ее все во дворе и, скорее всего, дома тоже.

Я задумался, а Нинуля терпеливо ждала. Ей было интересно узнать мой ответ, я чувствовал, и вовсе не потому, что если мне Региша, скажем, очень нравится, то тогда она, Нинуля — ах, ах, какая досада! — не очень, а гораздо меньше. Ничего подобного. Нинуля была нормальным человеком и почти не задавала обычных девчоночьих вопросов.

Я долго думал, мысли мои быстро задвигались, зашевелились, переплетаясь, и наконец сказал:

— Не знаю, нет, честно, я не знаю, как я к ней отношусь. Она необыкновенная, это факт, это я вижу, но именно что вижу, а волновать это меня почти не волнует. Поняла? Здорово я завернул, возвышенно, да?

— Ага, — сказала Нинуля. — Очень витиевато, но, по-моему, правильно. Если я верно тебя поняла. У меня к ней такое же отношение. Она точно необыкновенная.

Мое отношение к Регише было еще сложнее, чем я объяснил Нине, но уж всю правду втолковывать Нинуле было бы сложно и долго — она не знала ситуации, а главное еще и того, что мое, это более сложное отношение к Регише, было связано с фактом, за который Региша никак не отвечала и который к ее характеру на самом деле не имел никакого отношения, а имел отношение именно что к моему характеру: Региша была младшей сестрой Стива, этого пятнадцатилетнего оболтуса на длинных тощих ногах, главного человека в нашем дворе, вокруг которого вилась целая стайка девчонок и ребят постарше.

Региша и Стив! Это было нелепое сочетание. В нем я разобраться не мог. Причем Регишу я считал необыкновенной, несмотря на то, что за всю свою жизнь я говорил с ней всего-то раза два или три, не больше, произнеся слов этак по пять за каждый раз.

Региша никогда, ни с кем, ни о чем не разговаривала.