Хороша ли для вас эта песня без слов?

22

Это было очень здорово, ну просто очень, что на другой вечер должна была состояться наша первая встреча с дядей Алешей: мы начинали строить катамаран. (Теперь-то мне смешно вспоминать это «мы»: я старался, как мог, помогал, суетился, кое-что у меня действительно получалось, но конечно же, все делал он, хотя и хвалил меня.)

Да, начало постройки катамарана было кстати: изо всех сил мне хотелось разобраться в том, что же вчера произошло с Регишей (конечно, у меня с Регишей, нет, нет, не так, просто — как она ко мне относится). Мне хотелось разобраться в том, как же это все вместе возможно, как? Ей хорошо со мной (страшно подумать — хорошо), и при этом она уходит. Уходит, а я один. Остаюсь один возле Медного всадника.

Я напрочь не мог этого понять. Это мучило меня, наверное, потому я прямо вцепился в постройку нашего катамарана. Нет, это совершенно замечательно что-то уметь делать своими руками. Для мамы Риты, папани и Митяя я по-прежнему был на уроках рисования, но на этот раз мне и врать-то было полегче — я же действительно что-то делал. Разве что — так уж получилось — встречаться мы могли с дядей Алешей не часто: у него было полно работы. Иногда я, правда, уходя от него и зная, на чем мы остановились в прошлый раз, с удивлением замечал, что он что-то делал и один, без меня. И сразу же он начинал объяснять мне, что он сделал, когда и почему. Иногда он начинал эти объяснения сразу же, как открывал мне дверь, торопясь и захлебываясь. Иногда, объясняя, вдруг набрасывался сам на себя, спорил с собой, сердился на себя и говорил:

— Вздорная была идея, как это я в прошлый раз не сообразил?..

— Вам же тогда нравилось, да?

— Ну да. В этом весь фокус. Вообще-то я догадываюсь, от чего это идет. Я никак не могу найти эту золотую середину — между своей главной работой и этим вот, ну, не знаю, как сказать — парусом, скажем так. Побыстрее хочется его построить, а работы полно. Работаешь-работаешь, потом бросишь — и снова к катамарану, раньше, чем собирался: отсюда и ошибки. От восторга. От душевных восторгов. От предвосхищений.

— От восторга?!

— Хм… ну да. — Он смутился. — Извини, понесло в банальность. Но парус — это восторг. Это… это черт знает что!

— Мне бы хоть раз с вами покататься, — сказал я. — Хоть разочек.

— Что-о? То есть как это разочек?

— А ваши? Ваши же в первую очередь?

— Жена, да? Дочка?

— Ну.

— За дочку я боюсь, ей рано в мою лодку, вряд ли совершенная будет лодка. Нет-нет, боюсь. Она маленькая.

— А жена?

— А она, бедная, с дочкой.

— А за меня вы не боитесь, потому что я умею плавать, да?

— Не только.

— А почему еще?

— Ты… слушай, Егор, брось-ка, ладно? Да у тебя на лице написано, что ты из этих… — он захохотал, — из морских волков.

— Но я же ничегошеньки не умею.

Он задумался так же внезапно, как и только что захохотал. Потом сказал:

— Та-ак. Представь себе бескрайнюю Землю, нашу Землю, первобытных людей, голых, ну, в шкурах только, с палицами и — представь рядом! — космический корабль, суперсложнейшее устройство. Он возник как бы из ничего. Как бы. Но как — объяснить я не могу… Это — время, опыт, дух… Не знаю, головой понимаю, но все это — фантастика!..

Он опять вдруг захохотал.

— А ты говоришь, что ничего не умеешь. Н-да-с… Я считаю наш катамаран вполне пробным. Не таким уж он большим и будет, на полтора человека, да и то для прогулок, а не для путешествий.

— А я половинка, да? — радостно сказал я. — Ноль целых пять десятых?

— А почему не я? — спросил он серьезно.

Вопрос не для ответа, так я понял по резкому повороту его головы. В руках у него уже были журналы «Катера и яхты».

— Гляди-ка сюда, — сказал он.

И мы начали лазить с ним из номера в номер, разглядывая варианты надувных парусных катамаранов. Надувных, потому что тогда судно можно на автобусе, на поезде отвезти куда угодно, на любую воду, туда, например, куда оно своим ходом дойти не может, не по земле же ползти. Катамаранов, то есть двухкорпусных судов, потому что они шире, остойчивей и вместительней любой надувной резиновой лодки; два надутых поплавка катамарана отодвинуты друг от друга на приличное расстояние, они связаны единой металлической (дюралевой) конструкцией, площадкой, затянутой крепким куском материи, на этой-то широкой площадке и помещаемся мы и наш груз, а под нами не днище, а вода, висим в воздухе, мчимся, поплавки катамарана едва и отгружены в воду, буквально на несколько сантиметров, сопротивления воды почти никакого, мы скользим, скользим, на слабом ветре мы можем даже обогнать приличную яхту… скользим, скользим («Идея глиссирования», — говорит дядя Алеша), скользим, обгоняем эту яхту, потрясенные бывалые яхтсмены с этой яхты, все как горох сыплются на один борт, чтобы удостовериться, что не спят, что это не сон, их обходят, обходят… какие-то любители, несмышленыши.

«Эй! — кричат на яхте. — Вы так мчитесь, что мы не видим даже названия вашего судна! Не обгоните ветер!» — «Эй, на «Звезде»! — кричу я. — Не беспокойтесь, если мы его и обгоним, то не станем таким образом впереди вас, чтобы перекрыть от ветра ваши паруса». — «А гарантии?!» — кричат. «Мы просто проскользнем эту общую полосу ветра так, что вы и не заметите!» — Это я уже кричу изо всех сил, мы далеко впереди и давно миновали эту полосу. «Курс бейдевинд! — командует дядя Алеша. — Этак градусов сорок пять к ветру!»

Я потравливаю шкот, подыгрываю себе рулем, пока дядя Алеша поднимает передний наш парус — стаксель.

«Ну, где «Звезда»? — спрашивает он. — Где их детское профессиональное судно?» — «Их не видно, — говорю я. — Скрылись из глаз, откатились назад, между нами и «Звездой» туманное облако».

— Видишь? — говорит дядя Алеша, заканчивая надувать второй оранжевый поплавок катамарана. — Видишь, какие красавцы?

Я, млея, гляжу на них и подымаю первый. Он легкий, как тополиный пух, который дураки иногда зачем-то поджигают на улицах города.

— Легкий, Егор, а? Легчайший. Даже не верится, что оба такие поплавка будут держать, и запросто причем, и тебя, и меня, и груз, и мачту, довольно приличную по длине, и паруса, наполненные ветром. А ведь будут.

— Не, не верится, дядь Леш! — говорю я.

— Когда ты увидишь пятиметровую мачту и ощутишь и грот, и стаксель под ветром, еще меньше поверишь. Поверишь только на воде. Как у тебя с математикой?

— Средне, — говорю я, опуская глаза. Действительно опуская. Мне действительно почему-то вдруг становится стыдно.

— Да, жаль, — говорит дядя Алеша. — Вряд ли оба брата могут быть равно сильны в математике.

— А что?

— Ну, вдруг второй, следующий катамаран ты захочешь построить сам. Например, поплавки — они не просто круг или эллипс в разрезе. Они довольно сложные, вернее, по форме они простые, а вот расчеты их — чтобы форма была правильной — довольно сложны. Я пока, до склейки поплавков, вырезал заготовки, да нет, еще раньше, чертя эти заготовки, прилично помучался, соображая и высчитывая кривые.

— Да-а, — говорю я, — с кривыми, боюсь, у меня будет плоховато.

— А с прямыми?

— Это проще, но не так интересно.

— Да, в этом ты прав: это нам уже неинтересно, а это мы, увы, еще не умеем. Надо учиться.

— Дядь Леш, а как быть с лавсаном? — сказал я.

— А что, собственно, с лавсаном?

— Вы же сами говорили, что лавсановые или там дакроновые паруса лучше всего. Или я не понял?

— Нет, все верно, все верно. А что?

— Да тут, знаете, есть одна компания, а среди них товарищ постарше. Мне показалось, что он может достать дакрон. Хотя это и не факт.

— А как, собственно, он может? Он ходит под парусом? Да?

— Да нет. Достать все может. Похоже, что так. Устраивает нашей… этой компании покупку моторной лодки.

— А… это? Из таких? Плюнь, не связывайся. Не стоит.

— Но ведь дакрон же!.

— Егор! Все верно, все верно, но не влезай ты в эту ерундистику. Может, достану я сам какой-нибудь парус списанный, перекроим, полатаем. Не достану — бог с ним. Сошьем из хэбэ — побегаем по магазинам, поищем чего-нибудь. Постельное полотно, тик — все годится. Мокнет — высушим. Чтобы парус не терял формы, по крайней мере с самого начала, обкатаем его на слабых ветрах. Да и вообще это грамотно: надо, чтобы парус тянулся постепенно.

— Значит, не нужен лавсан? Дакрон, вернее.

Он вздохнул.

— Нужен. Давай-ка за работу. На нашем маленьком станочке… — глаза его заблестели, — мы сейчас выточим кое-какие детали для корабля. Дюраль у нас есть, и латунь у нас есть. У меня один приятель в Москве вечно на какую-то свалку ездит за металлическим ломом. Такой же таракан, как и я. Знаешь, на меня многие люди сердятся, что я иду по улице и не здороваюсь. Я все глаза долу держу, смотрю вниз. Относительно машин это не страшно — я их слышу, когда улицу перехожу, хуже люди — я же не здороваюсь. Одна моя приятельница по Институту живописи и ваяния имени Репина увидела меня, Алеша, говорит, и еще пару раз, Алеша, Алеша, а я согнувшись стою, разглядываю чудесную латунную грязную гайку, не беру с земли, как гриб иногда не срывают, любуясь. Потом «сорвал» эту грязную гайку, разогнулся, батюшки, Светка, красивая такая, обалдеть можно, элегантная, в огромной шляпе с полями… Я ее чмокнул и на радостях говорю: «Смотри что!» — И бах ей в руку эту грязную гайку, а она, Света то есть, в ажурных перчатках до локтя, баронесса, да и только. Я тоже, Егор, вечно гляжу под ноги, на запчасти.

Да-а, я иногда могу что-то сморозить. Кое-что. Я спросил у него:

— А ваша жена красивая?

Он долго молчал. Положил обе руки мне на плечи, но в глаза, слава богу, не заглянул.

— Если я скажу «красивая» и мы оба поймем это одинаково, то кому польза от такой объективной красоты? Понял?

— Вряд ли.

— Для меня она — красивая.

— A-а, это я понимаю. То есть, она вам нравится, и это…

— И это и есть красота, та красота, на которую я сам способен. Понял?

— Ну, как бы улавливаю. А вы для нее красивый, хотя вы и на самом деле, — я вдруг задохнулся почему-то, — вы и на самом деле красивый!

Вдруг он говорит:

— А кто тебе сказал, что я для нее красивый? Кто тебе это, собственно, сказал? Не очень-то это и так… — Последние слова он договаривал на ходу, быстро идя к своему станочку. Он тут же врубил его, заглушая все шумом, а потом и звуком обрабатываемого металла. В ушах у меня просто скребло. Что-то не то, что-то явно не то я сделал. Как же это я мог?! Нет, нет, конечно, скорее всего ничего не выйдет, так это, одни фантазии, но надо постараться достать ему этот лавсан, раз он так ему нравится.

— Дядь Леш, — сказал я ему громко, подойдя. Стружка от дюраля летела с визгом. — Дядь Леш, давайте заготовки, надфиль, я пройдусь надфилечком по плоскостям, шкурка есть?

— Есть. Возьмем среднюю и мелкую. Вот она, на полу. Рядом, правее, в ящике надфили, там же и напильник крупный. Только возьми серый напильник, а не черный.

— Почему.

— Так лучше. Потом объясню. Ты в ПТУ собираешься или в девятый?

— Не знаю. Не знаю еще. Эта шкурка? Еще не решил, время есть. Ага, вот он, серый напильник. Я в ПТУ очень даже не против, не знаю, как мои, как мама…

— А что мама? Резко против?

— Не знаю. Допустить можно.

И в этот момент совершенно внезапно, как фотовспышка, прыгнула мне в голову мысль: а ведь сегодня мне обещала позвонить Региша. Как я мог это забыть, как? Нет, это не я забыл, это что-то во мне забыло, настолько я был ошарашен ее «мне хорошо с тобой» и тем, что одновременно она ушла.