Хороша ли для вас эта песня без слов?

19

Только в половине седьмого я минут на пять был выбит из своего состояния моим любимым Митяем. Не знаю, как бы, ввалившись домой, он повел себя, если бы была дома мама Рита или еще не ушел папаня, но я был один, ходил из угла в угол, поглядывая на часы раз в минуту, и тут он ввалился и, быстро пронюхав, что дома никого нет, разбежался ко мне и вдруг, как о великой радости, заявил, что он — подрался.

Нате вам! Это Митяй-то!

— Как? Ка-ак?! — Я обомлел. — Да ты с ума сошел, ты не…

— Ну да! Не умею! — Радостно так. — А тут иду от ПТУ, гляжу…

— Какого еще ПТУ? Зачем оно тебе?

— Ну-у… Заходил… Надо было… Ну… Узнавал там кое-что.

Действительно, дело было в драке, а не в каком-то ПТУ, и я, в общем-то, пропустил это ПТУ мимо ушей. А зря.

— Иду, Егор, иду. Смотрю, какие-то два типа хватают девочку за руки, девочка из нашего дома…

— Кто именно?

— Я не знаю. Не знаю, как ее зовут. Ну такая…

— Какая?

— Высокая. Модная. Я вступился…

— А дальше? Вернее, как ты вступился?

— Я сказал им: «Какое вы имеете право?!»

Я так и думал. Что еще мог сказать им мой Митяй. Если он прежде всего не просто человек, но и человек благородных правил.

— Ну ты сказал, а они что?

— Один толкнул меня ладошкой в лоб. Толкнул и отошел.

— Понятно.

— А второй схватил ее опять за руку, я тогда тоже схватил его за руку.

— А он?

— А он дал мне в поддых так, что я сел и все никак не мог глотнуть воздух.

— А потом?

— А потом тут же подскочили двое ребят и отлупили того, который сделал мне в поддых. Все.

— А что за ребята?

— Вроде бы тоже какие-то наши, я их видел… Да я плохо дышал, не до них было… Они меня поставили на ноги и ушли. А я отдышался и ушел домой.

— Да-а, — сказал я. — Тебе повезло. Даже не знаю, как с тобой быть в будущем. Заступаться-то надо, но ведь не с твоим же опытом.

— Да ладно. Обошлось. Главное было их остановить. Все. Прилипаю к учебнику. Знаешь, я нашел один неплохой вузовский учебник.

Он был явно счастлив.

Еще несколько минут я волновался за него. Буквально. Будто это произошло со мной. Он, я думаю, влезши по уши в свой учебник, тоже, конечно, волновался, но именно счастливо, радостно.

Полминутки до семи! А вот теперь, теперь… семь!

Где звонок?! В три минуты восьмого я почувствовал, что его не будет. Тут же я услышал звук поворачиваемого ключа в двери — мама Рита, и раньше, чем она вошла в квартиру, раздался телефонный звонок. Я буквально содрал трубку с аппарата.

— Алло! — глухо крикнул я.

После паузы она сказала:

— Здравствуй.

У меня тоже вышла пауза — я как бы задохнулся. Потом сказал:

— Здравствуй… — И глухо добавил: — Это я.

— Я узнала.

И опять пауза… Я спросил:

— Ты откуда?

— Я из автомата. Да, действительно, могут разъединить. Я сажусь в метро, через двадцать минут буду на площади Мира, ты успеешь меня встретить? Я уже сажусь, я гулять… в поле ездила.

— Да.

— Прощаюсь. — Она повесила трубку.

Все. Как обрезало. Но все было ясно. А во мне заработал маленький моторчик скорости: чух-чух, чух-чух…

— Я вас поздравляю, — сказала мама Рита. Она, незаметно для меня, уже вошла в квартиру на кухню и уже разбирала свои хозяйственные кошелки с продуктами.

— С чем, мам? — Это Митяй. Он всегда помогает ей разобрать сумки с продуктами. Рыцарь. Ходить сам, в отличие от меня, он за продуктами не ходит. Занят мировой наукой, но помогает разбирать эти продукты всегда.

— Похоже, я через две-три недели вас бросаю.

— Как это? — Это для порядка я.

— Командировка.

— Это как же?

— Ну как? В семье еще отец есть.

— Конечно. Но он-то сам часто ездит на гастроли. А если бы совпало?

— Похоже, что и совпадет.

— Вот это да! — говорю. — Разве ж на твоей работе не знали, что у тебя двое чудесных детишек?

— Отчего — знают. Знают также, что один из них практически несамостоятельный… — Она смотрит на Митяя.

— Это я-то? — Явно возмущен. Наверное, вспоминает свою будто бы драку, свою защиту слабой девушки.

— А второй, — говорит мама Рита, — наоборот, все умеет, в состоянии купить необходимый продукт и минимально умеет готовить: яичница, пельмени…

— Ничего себе, — говорю. — А суп?

— Просто не сливаешь воду из пельменей, кинешь туда сушеной петрушки — вот и суп. Вари на две-три минуты подольше, чтобы бульон получился покрепче. Ты куда?

— Рисование, — говорю я, застегивая молнию на куртке.

— А уроки?

— Уже.

— Точно?

— Точно. А ты на сколько уедешь?

— На месяц! Вот на сколько! Но возможно и на полгода! Поздравляю вас.

Я скатываюсь по лестнице, кассета в кармане. Пока я был дома, милое солнышко спряталось за черные тучки и пошел очень даже хорошенький дождик, для прогулки — сущий рай.

Я шел очень быстро. Почему-то мне казалось, что опаздывать не просто нехорошо, некрасиво, не хочется, но просто невозможно, а ведь после звонка Региши я немного задержался. Последние пятьсот метров я буквально летел: мимо магазина «Цветы», «Обувь», мимо парикмахерской и кинотеатра «Смена» на Садовой, мимо ларечка, где мы сто лет назад с Регишей пили пепси, через Московский проспект и по площади Мира — быстро, быстро к метро. Я был мокрым и снаружи и изнутри, вернее, под курткой, под свитером, и быстро поднялся по широким ступеням метро под козырек — Региши еще не было. Я стал ходить взад-вперед по верхней ступеньке лестницы, поглядывая иногда через прозрачные двери будки телефона-автомата на человека в кожаной куртке и кожаной кепочке, который кричал в трубку: «Цирк?! Это цирк?! Я привез в автофургоне удавов из Душанбе! Нахожусь на площади Мира! Объясните, как проехать… То есть как это вы не цирк?! Кто-кто-о?? Мюзик-хо-олл?!»

Я заколотил ему в дверь, он рылся по карманам, искал, наверное, монетку для цирка. Бешеным каким-то взглядом посмотрел на меня. Я поманил его рукой, чтобы он вылез из будки. Он вылез.

— Чего, — говорит, — тебе? Один, что ли, автомат в Ленинграде?

— Я объясню, где цирк, — сказал я. — Это рядом. Через три минуты будете там.

Он заулыбался.

— Это… это. В общем, едете по Садовой, туда вон, направо, и это… эт-то будет… шестой правый поворот, поняли? Туда и рельсы трамвайные пойдут, хотя и вперед тоже. Но до этого трамвайного поворота не будет.

Он дослушивал меня, мелкими шажками уже тихо спускаясь вниз.

— Спасибо, добрый человек, — сказал он. — Моя бы воля, подарил бы тебе удава. Счастливо.

Я помахал ему рукой. Только удава мне и недоставало. Метра этак на три. Кушай, удавушко, кушай!

Резко я обернулся — на три ступеньки выше меня стояла Региша.

— Здравствуй, — сказал я.

Она наклонила вниз голову, как бы медленно кивнула. Она не сделала ни шагу вниз, и в возникшей пустоте, неловкости, я достал из кармана кассету и протянул ей. Кассета была чуть влажная.

— Влажная. Мокрая, — сказал я. — Дождь идет, — присовокупил я блестящее свое открытие.

— Он уже меньше, — сказала Региша, делая два шага вниз и легко, двумя пальцами беря из моей руки кассету. Кассета нырнула в карман ее куртки; теперь эта тонкая ниточка связи между нами, мелькнуло у меня в голове, больше не существует, кончилась.

— Пойдем, — сказала Региша. — Пойдем в сторону дома.

— И все? — вырвалось у меня. Впрочем, очень тихо, она могла и не расслышать.

Дождь действительно почти прекратился — отдельные капли.

— Я хотела спросить, сказать… — Ее голос был мягким, но и каким-то звонким одновременно, но вовсе не громким. — Ты придешь сегодня, пойдешь… хм, на мой день рожденья? Сегодня. Сейчас.

Я бы остановился, если бы она не продолжала идти. Было ощущение, что у меня внутри оказался гладкий длинный и темный брус металла. Я разом как-то почувствовал все. Если разложить по полочкам, «расчленить» (мама Рита) скопом попавшие в меня ощущения, каким-то комком, этим вот бруском тяжелого металла, то получилось бы следующее: прогулка коротка, но мы не расстаемся, день рожденья — это как бы только для близких людей. Что это? Благодарность за кассету? Нет подарка, кто будет на этом дне рожденья, кто-то ведь будет? Неужели будет, будут?..

— Да. Пойду, — тихо сказал я раньше всех этих «расчленений». Ощутив все, что на меня нахлынуло, я все равно знал, что выбираю пойти на ее день рожденья, где бы это ни было и кто бы там ни оказался. Самое главное для меня было — быть вместе с ней. И она сама меня пригласила. Что же еще могло быть важнее? И все же, и все же… Почему я, скажем так: человек средней нормальной бойкости, — почему я не могу у нее спросить: кто там будет, будет ли Стив (глупо! Брат же все-таки!), будут ли остальные? И кто ей эти, Стивовы, остальные? Друзья? Или она сама по себе? Почему что-то мне мешает спросить до сих пор: одна она бывала в том мертвом доме или со всеми остальными, вместе? Входит она в их компанию или нет (хотя во дворе вместе я их никогда не видел)? Вроде бы входит — не входит, компания Стива там побывала, раз уж его имя там процарапано на стене. А ее имя? Да — ее имя! — кто процарапал? Не она же! Конечно, когда ты так мало, так ничтожно мало знаком с человеком, как я с ней, задавать такие вопросы было не очень-то удобно, все-таки это вопросы, так сказать, личные, но я чувствовал при этом, что, знай я Регишу больше, лучше, дольше, что ли, я бы тоже не мог запросто их задать. Моей подружке Нине — запросто, а ей — нет. Наверное, все упиралось в то, как я к ней, к Регише, относился, а еще больше в то, какой я ее чувствовал, какой, так сказать, у нее был характер.

Я услышал свой голос.

— А как же… подарок? Я не знал ничего.

Я спросил это без особой какой-то своей воли, неожиданно для себя. Я даже не предположил на мгновение возможности ответа: это, мол, ерунда, или что подаришь, то и ладно, или тем более, что-то про кассету, или, уж совсем маловероятное, я просто хочу тебя видеть.

— Подарок? — спросила она. — А… что бы ты хотел?.. Я об этом никогда не думаю, не думала. Даже в раннем детстве. Я всегда немного удивлялась, когда мне на день рожденья что-то дарили. Если тебе хочется что-то подарить, подари, потом… что хочешь… я не знаю…

Я кивнул. Я вспомнил вдруг, что читал где-то, во взрослых книгах и о взрослых людях, что некоторые из них не очень-то любят вообще отмечать свой день рожденья. Сейчас мелькнула мысль, что я бы не удивился, если бы узнал, что Региша тоже не любит, хотя она просто девочка, никакая еще не взрослая.

— Всегда, — услышал я ее голос, — это затевают родители. Но отец, сейчас в отпуске, а мама гостит у родственников на Волге. Это… брат захотел. Он любит праздники, веселье.

— Веселье? — тупо переспросил я.

— Да, веселье. Любит.

Один ответ я невольно получил: Стив там будет. Но это и не было, в сущности, ответом на вопрос: раз у девочки день рожденья, — значит, будет и брат, и родители — как же иначе?

— Только это будет не у нас, — сказала Региша. Потом, помолчав: — У одной девочки. У нее, говорят, отличная установка стерео. Но тяжелая, тащить… Впрочем, у нас же дома никого, может, решат все же притащить — надо проверить… Сейчас я позвоню домой.

— Там будут твои друзья… незнакомые, — вяло произнес я и не очень-то важную, да и вообще не нужную и не важную фразу.

— Это… имеет значение? Разве? — удивленно спросила она.

— Нет. Не имеет. Я так. Звони.

Региша вышла из будки внезапно, буквально через десять секунд.

— Все будет у нас дома, — сказала она, — аппаратуру приволокут. Решили, что у нас посвободнее. Пойдем не торопясь, ладно? (Я кивнул.) Они там стол делают, чего-то режут, варят, парят… Я ненавижу этим заниматься.

Мне показалось, что все-таки ее день рожденья производит на нее кое-какое впечатление: не так уж много, правда, она сегодня говорила, но куда больше, чем в другие дни. Я хочу сказать, что по-своему она не была молчаливой. Она, как я догадался, повела нас к нашему дому как бы вокруг — так действительно получалось медленнее.

— Чего бы ты хотел? — через минуту внезапно спросила она.

Я ничего не понял. Когда «хотел»? Сейчас, сегодня, вообще в жизни? Я молчал. Наверное, она догадалась, что понять вопрос было трудно; ее лицо (я заметил) как-то напряглось, что ли, оттого, наверное, что вопрос ей придется пояснить, а что она хотела сказать, ей-то самой было ясно.

— Понимаешь, — сказала она, — есть как бы центр ощущения, что-то главное, понимаешь? Я слышала от кого-то, ну, не мне говорили, а так, краем уха, что твой брат прилично понимает в физике и математике, по большому счету. Он этим занимается (она нажала на это слово), сосредоточен именно на этом. Многие просто плывут по течению, не имеют такой точки, просто живут, — она усмехнулась.

— Не знаю, — сказал я, помолчав. — Мне кажется, что я тоже просто живу…

— Да, я догадалась. Но при этом, я так чувствую, тебе этого мало. Мало, да? Я про это и спрашиваю.

— Да, мало, — согласился я. — Маловато.

— И… ты знаешь, чего хочешь?

Помедлив, я замотал головой, довольно энергично.

— Не знаю, — сказал я. — Не то чтобы вовсе не знаю. Я скорее чувствую, чего хочу, а объяснить толком не могу.

Непостижимым образом наш разговор прервался, пресекся, без всяких видимых внешних причин. Я вроде бы сказал то, что хотел, и мог ждать, что что-то скажет или спросит Региша, но она молчала, и я так же вошел в это молчание, как и в разговор, — я подчинился.

Да, действительно — чего я хочу? Конечно, это был не пустой вопрос, не общий, как сказала бы мама Рита, да и многие говорят. Здесь дело не упиралось в посещение кружков, в хоккей, или, скажем, в «съездить на Курильские острова». Я думаю, построить катамаран, даже ходить на нем — это не совсем то, может быть, только часть этого «то», частица, частичка… Единственное, что я знал твердо: в моей жизни не происходило событий, каких-то особенных событий, когда мне надо было бы действовать, что-то решать, чего-то добиваться. Вроде бы получалось, будто я сижу тихонечко на стуле, пью чай с вареньем, покусываю печенье, слушаю тихую музыку, а в душе у меня, пусть и глубоко, пусть и не явно, все кипит, и, может быть, я даже взорвусь от этого кипения. Да, что-то в этом роде. Сказать об этом Регише — значило ли это, что я отвечу на ее вопрос? Похоже, что нет. К тому же она молчала, ничего не спрашивала.

Мы вышли на канал Грибоедова; молча кивнув мне, она перешла проезжую часть, я догнал ее и вслед за ней прошел к воде, к самой середине спуска. Я подумал, что даже не поздравил ее, узнав, что у нее сегодня день рожденья, не произнес хотя бы типовое слово «поздравляю»; теперь, конечно, сделать это было уже поздно. Поздновато. Странное дело: сейчас по ней я совершенно не чувствовал, что у нее сегодня праздник, день рожденья. Может быть, потому, что она и сама не чувствовала?

И снова ушли мы со спуска на канале именно по сигналу Региши: отвернувшись и перестав смотреть на воду, она тряхнула упрямо головой и как бы сама себе махнула рукой, отсекла воздух — пора. По дороге к нашему дому она где-то в середине пути произнесла:

— Человек не может точно сказать, чего именно он хочет, но хорошо это чувствует — это уже много. А другой только хотел бы почувствовать, что он хочет. — Она вздохнула. Дальше мы уже молчали. У самого дома я все-таки напрягся — вдруг я сейчас встречу кого-нибудь из своих? Но все прошло гладко, через три секунды мы были уже в Регишиной парадной.