Хороша ли для вас эта песня без слов?

8

Кассета. Два раза по сорок пять минут — что именно там записано, что?

Я один дома. Тишина.

Папаня на службе, на концерте. Сейчас их Ирочка, стараясь быть как сто капель воды похожей на звезду блюза, поет «Я иду по промокшему полю, и пшеница густа, как камыш». «Камыш» — рифма для «молчишь». «Ну чего ты молчишь?» Точнее: «Я люблю тебя, мой ненаглядный, я люблю-у-у… Ну чего ты молчишь?» Как бы наш современный рок-блюз.

Мама Рита на заседании общества «Мудрая спица». Клуб такой, что ли. Подруги по вузу. Два раза в месяц железно. Замужем не замужем, есть дети, нет — заседание обязательно. Сидят. Вяжут. Улыбаются. Счастливо молчат. Чай. Торт. Психотерапия. Дружба. Каждая вяжет свое. Но раз в год — коллективная вязка. Каждая вяжет кусочек из своей шерсти, потом следующая. Например, платье, свитер с капюшоном, комбинезон. После — лотерея, кому достанется. Радость. Объятия. Банкет. Чай. Торт. Дружба. Да, а Митяй в математическом кружке.

Я один. Беру старенький папин монокассетник — вполне годится.

Конечно, свою кассету я прослушаю, это решено. Но почему-то боязно. И я размышляю в какой уже раз об этом. Что там? Несмотря на всякие мысли, не хочется, чтобы лента была пустая. А если не пустая? В конце концов, там может быть музыка, и это мне ничего и ни о чем не скажет. Почему, черт побери, она, эта кассета, вообще имеет отношение к Регише? Полный бред. Всего один из ста, что это ее пленка.

И тут я догадываюсь (глупо было не догадаться, сто лет назад это можно было сделать!): там, на кассете, может быть, ее голос, голос.

Ну, хватит, пора, я нажимаю клавишу пуска. Паши, машина! Погляди — пашет, крутится бобина. Вот пошел фон, что-то, значит, записано. Долго ничего не было, тишина. Очень долго. Потом заверещало: пик-пик-трах, удары какие-то, музыкальные всплески, шумы — потом опять тишина, снова какая-то музыка.

Начинаю размышлять в другом разрезе. Могла или не могла оказаться Региша в том мертвом доме? Вообще, может она входит в компанию своего братца, Стива? Судя по всему — никогда в жизни. Не тот она человек. Но, с другой стороны, я же не один раз ее видел среди всей этой шушеры у нас во дворе. Это в конце концов ничего не доказывает. Сидела с ними и сидела, мало ли что, почти наверняка она сама по себе. Что за люди ее окружают? Один Стив чего стоит! Волосищи — грязные, ногти не подстрижены. Веня Гусь — маленький, рыжий, глазки бегают, ехидный, правая рука Стива, скорее всего, на побегушках у него — почему-то обожает нашейные платки. Как и Стив, восьмиклассник. Остальные там, похоже, семиклассники. Галя-Ляля — джинсики, кроссовочки, всё в норме. Брызжухин — хоккейная гордость района. Вечно в носу копается, но одет аккуратнейшим образом. Ираида — вариант кинозвезды, обожает высокие каблуки. Кто еще? Много их там крутится. A-а, Феликс Корш, в роговых очках, но не очкарик, наоборот, самбист, мрачный такой, молчаливый, вроде тоже из восьмого.

Все они маленько пощипывают гитару, но главный у них по этой части Веня Гусь. Убожество феноменальное. Нашего Пирожка с ним сравнивать даже неприлично. Небо и земля. Видел я всю их братию не только в нашем дворе, на пляже видел в ЦПКиО, на Петропавловке (мы туда ездим иногда уклейку ловить возле «Кронверка»), несколько раз на Невском встречал — идут вразвалочку, небрежно так, отдыхают, а сами все глазами по иностранцам зыркают, один раз резко так к Европейской свернули по улице Бродского, не маленькие уже, скорее всего, вовсе не в жвачке дело.

…Переворачиваю кассету. Опять почему-то немного напрягся. Нервы. Двадцатый век. Поговаривают, что у всех сейчас нервы немного того, во взвинченном состоянии. Дрожат, как паутинка.

Сначала пленка идет впустую, потом опять — щелк! — пошел фон, шипение, трески, долго так, потом опять тишина, но тишина включенной записи, вроде даже по микрофону или по кассетнику постучали: тюк, тюк, тюк… Тишина. И вдруг, вот оно, совершенно неожиданно:

Да, что ищет он… Что он ищет? Что?

Голос Региши! Точно? Я не ошибся? Неужели Региши?!

Отматываю кусок пленки обратно, прослушиваю снова, и так дважды. Это ее голос, никаких сомнений быть не может, ее!

Слушаю дальше — и опять долго тишина. Потом — прорезало — треск, и после: «Хорошие люди. Плохие. А есть ли разница? В сущности, «плюс» и «минус» — всего лишь два равноправных знака, одинаково близко или далеко расположенных относительно нуля. Разницы нет. (Вдруг закашлялась, чуть ли не на полминуты.) Нет разницы. Так что же он искал, этот парус? А? Если бы еще не человека, тогда ладно. Но ведь он человека искал… людей. Указано же «в краю далеком». В краю, в конкретном месте, ищут обычно людей. Сокровище — это частный случай. Лермонтов этого никак не имел в виду. Не мог. Не его это дело».

И опять тишина. Шорох. Я сидел, замерев, какой-то пришибленный. Не знаю, в чем дело, сердце колотилось дико. Опять несколько щелчков, то ли по кассетнику, то ли по микрофону. Вдруг смех! Какой-то странный смех. Я чуть не крикнул, не надо, не надо смеяться.

И снова ее голос: «Как-то раз один незнакомый человек понял, что со мною что-то не то, когда увидел, что в дикую жару я была в свитере, в толстенном. Он сказал, что я должна лечь, что я больна. Минут двадцать тогда я была счастлива. Но это не то. Это быстро прошло. Есть ли толк во флюидах? Не знаю. Ничего не знаю».

Я застыл. Я сидел как стеклянный, хрупкий какой-то. Если сердце и колотилось — я не замечал этого. Скорее всего, оно приостановилось, если это возможно. Сколько минут была следующая пауза на кассете, тогда я определить не мог.

«Вряд ли есть смысл в моем возрасте начинать заниматься цирком. Собственно, дело вовсе не в цирке, но эта профессия отдельно от цирка совсем или почти не существует. Меня привлекает хождение по проволоке. Сам номер обязательно под куполом и обязательно без страховки. Иначе — какой резон».

После, несколько раз я слышал смех Региши, он доходил до меня будто издалека, то откуда-то снизу, то сверху, с высоты, из-под купола, как эхо.

Вдруг опять, прерывая смех: «Проверяется на запись кассетный магнитофон «Отдушина» — Р — четырнадцать». Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Семь, шесть, пять, четыре, три, два, один. Я очень люблю темноту. Темноту и холод. Хо-лод. Можно было бы уехать на какой-нибудь полярный остров. Но как быть с цветами? Так же, как и тишину, я люблю цветы. Еще море, но, наоборот, теплое, теплое, теплое, теплое, ое, ое, ое… е. Магнитофон хороший. Магнитофончик, мой хороший! Все! Баста!»…

Я долго сидел, ледяной, молча. Я не слышал, как кончилась кассета. Просто со временем я понял, что она, конечно же, кончилась. Давно. Только через несколько дней я ровно так ощутил, что мне страшно за Регину. И еще: мне надо, надо как-то к ней подойти, что ли. Но я знал, что я не сумею это сделать. И конечно, — кассета. Я обязан был вернуть ее. Хотя… откуда мне известно, что это ее голос (я представил себе такие вот ее слова, пусть и непроизнесенные), где я ее взял, в каком таком пустом доме? Процарапанное имя на ящике и голос на кассете — для постороннего человека они были вовсе не связаны.

Но не мог же я оставить себе эту кассету.

…Загрохотала, завизжала входная дверь — Митяй, наверное. Судорожно, торопясь, я резко выдавил кассету из магнитофона и метнулся в свою комнату. Сбросил полукеды, отшвырнул одеяло, вырубил свет, прыгнул в кровать, накрылся одеялом с головой — я сплю, я сплю… Кассета зажата в руке…

Мне не хотелось, чтобы меня кто-нибудь трогал. Меня нет.