Клеймо бандита

Глава 30

Мы в больнице. Нашей, деревенской. Не самой современной. Но у сестры отдельная палата и она уже простила маму, которая буквально на коленях перед ней ползала.

Смотреть противно. Особенно от того, как сильно завидую сестре. До слез больно, как мне хотелось, чтобы мамочка вот так же прижимала меня к себе и говорила бесконечное «люблю».

Холодно.

Отворачиваюсь и руками себя обнимаю, пока иду к деревянному окну. За ним падает снег, ложась тяжелыми хлопьями на землю, такими же тяжелыми как мои слезы.

Сзади слышится голос Захара.

Он занимается делами и уже часа полтора висит на телефоне.

Не лезу. Не знаю, что сказать.

— Ну и чего ты мерзнешь стоишь? — на плечи обрушивается тяжелая кожанка, в которой я утопаю. Запах желудок от удовольствия сводит. Как и осознание.

Опять грубо. Но опять нежность.

Не человек, а сплошное противоречие.

Это действует сильнее, чем объятия. Я не поворачиваюсь, но реву, дергая плечами. Слезы градом и их не остановить.

— Да не ной ты. Ее точно никто не насиловал.

Смешок вырывается сквозь слезы.

— Ей повезло больше чем мне, — говорю и слышу, как Захар закуривает. В больнице. Совсем уже? — Здесь нельзя курить.

— Здесь и находиться опасно для жизни. Того и гляди все развалиться. И чего это ей повезло. То, что мамаша ее любит? Так нахуй любовь такой матери не нужна.

— Любовь нужна. И я говорю про изнасилование. Ей повезло.

Молчит? Ответа не находит. Может ему стыдно?

Даже поворачиваю голову, чтобы убедиться в своей догадке, а встречаю такой тяжелый взгляд, что вздрагиваю от неожиданности.

— Отчим тебя насиловал?

— Он тут причем, я вообще — то о тебе!

— Я понял. Так что?

Ну вот. Я чего ждала? Извинений? От Абрамова? Он, наверное думает, что это вообще просто был грубый секс.

— Нет. Тоже трогал. Бил.

— Где он?

Улыбаться тянет.

— Убить его хочешь?

— Да. Так где он?

— А я его уже убила. Думаешь почему меня мать так ненавидит? Она никогда не относилась ко мне хорошо, но после его смерти как с цепи сорвалась. И это она еще всего не знает. Не знает, что сама ту аварию спровоцировала. Готова была умереть, только чтобы он скотина подох, — не знаю почему, но я сама чувствую ядовитую сладость каждого слова. Злорадство. Наверное, хочу, чтобы Захар понимал с кем связался.

Он хмыкает, словно чего — то подобного от меня и ждал.

Оставляет меня на несколько минут.

— Твои побудут здесь, потом их отвезут в Зеленогорск.

— В другую больницу?

— В съемную квартиру. Договор на год. За ними будут следить, чтобы не чудили.

— Я тебя не просила. И если ты считаешь, что я буду расплачиваться за них…

— Еще скажи, что тебе плевать. Погнали, — он убирает с моих плеч свою куртку и кидает в меня мою. Прямо в лицо. Хамло.

— Куда?

— Покажу тебе одно место.

Интрига. Но я оттаиваю, натягиваю рукава куртки и иду за ним, на ходу застегиваясь. Мысли попрощаться с мамой и сестрой у меня даже не возникает. Если Захар решил о них заботиться, волноваться не о чем. Он умеет заботиться о женщинах.

Тут конечно можно попереживать, что он сделает мать и сестру шлюхами, но что — то мне подсказывает, что мать против не будет, а сестру он не будет трогать еще три года.

Ужасно такое думать, но чем дальше, тем сильнее я врастаю в его существо и принимаю образ жизни.

Хотя, наверное, за меня говорит та восторженная дурочка, которая сейчас внутри меня летает бабочкой, восхищаясь своим мужчиной. И восхищалась еще в тот момент, когда его впервые увидела. Мозгов у нее совсем нет. Только чувства, которые потоком устремляются к Захару.

— Ну чего ты там тащишься? — бесится Захар, стягивая пальцами мое запястье и почти волоча по-старому линолеуму больницы. Тут кстати вообще ничего не изменилось, с тех пор как я тут после аварии лежала.

— Рассказывай.

Он заводит машину, а я смотрю в ночь и пытаюсь понять.

— Зачем это тебе?

— Мне похрен. Это тебе надо. Как это у вас баб. Поделиться, высказаться.

— А ты у нас такой спец по бабской психологии.

— Разумеется, я же сутенер.

Сутенер. Точно. И как я могла забыть об этом? Это невероятно злит! Хочется потребовать срочно сменить профессию или как минимум не общаться со всеми ними. Но разве я могу? Могу?

— Ты продолжишь тестировать их? Девушек? Будешь их трахать, а потом приходить ко мне и трахать меня? Так у нас все будет?!

Он молчит. Он снова молчит!

— Удобно отмалчиваться, да? А может ты просто трус? Трус, который не может признать собственной слабости? А может ты просто не сможешь оставаться верным!? Слабак!

Машина тормозит так резко, что я не успеваю сориентироваться, только чувствую, как лоб простреливает адской болью. Хватаюсь за него в поисках крови, но ее там нет. Но уверена, будет большой синяк!

— Ты специально это сделал!

— Конечно.

— Выпусти меня, я хочу выйти!

— Страх совсем смотрю потеряла, а еще два часа назад смотрела с такой щенячьей благодарностью, что аж тошнило.

— Ты просто не умеешь принимать благодарность, ты умеешь только брать, да и то силой!

Он хватает меня за волосы, задирает голову, обнажая шею. Делает больно, но я не боюсь его. Сейчас мне нужна эта боль, чтобы в себя прийти.

Меня трясет от эмоций, от боли душевной. Из-за матери, которая никогда не любила. Из-за Захара, для которого я непонятно кто.

— Кто я для тебя, а? Кто?

— Я вообще до встречи с тобой ни одну суку не насиловал, поняла меня?! И слабак я потому что другому тебя отдать не смог. И нам с тобой еще так прилетит за эту слабость, что мало не покажется.

Я открываю рот и закрываю., пытаясь переварить информацию. Не успеваю, потому что он в рот мой вгрызается злым поцелуем. Жалит. Наказывает. Доказывает.

Отрывается только когда я уже задыхаюсь, а между ног жжет пустота.

— Еще раз откроешь рот на эту тему, пожалеешь.

— Сильно? — руки сами тянутся к его небритым щекам. Мягко тут. Он даже дергается, словно не ожидал ласки. Смотрит волком, не доверяет. Наверное, никому. — Ну просто мне же нужно знать, чего ждать, если я скажу только одно.

Глажу его шею, лезу за ворот, чувствуя, как часто дышит. Дура дурой, но сама его целую, нежно касаясь губ и зеркалю его слова.

— Предашь меня убью тебя. А себя убивать не буду.

Еще язык надо показать.

— Сука, — усмехается он и наваливается сверху, стремительно затягивает в порочный омут, дергая замок куртки. Я же не остаюсь в долгу, залезая руками под футболку и нащупывая просто невероятно рельефное тело, царапая его ногтями и слыша приятные урчащие звуки удовольствия.

В этот момент с улицы загорается свет, а Захар роняет голову мне на полуголую грудь и рычит.

— Наказание какое-то. Не дадут потрахаться. Выходим.

А? Так мы уже приехали?

Да, вот бы он посмеялся, если бы я тут вышла из машины хлопнув дверью.

На улице уже глубокая ночь и я опять кутаюсь в куртку и натягиваю капюшон. Особенно холодно после того жара, который настиг совсем недавно.

— Саныч, ты шоль? — старик в шапке ушанке и фуфайке светит в нас фонариком, и я жмусь к машине.

— Я, Серов, я. Как тут?

— Да все по-старому. Митрофановна только скопытилась. А у Алексея пятый пацан скоро будет. Как кролик, ей богу. Скоро школа только на них работать будет.

— Пусть рожают. Он мужик нормальный.

— Печь растопить?

— Давай. Мы только на ночь, завтра уедем.

— Понял, — теперь фонарик светит прямо на меня, а по медленному свисту я поняла, что ничего старик не понял. — Ну я пойду?

— Да иди уже, — машет рукой Захар, берет мою. И снова тащит. Как на аркане ей богу.

— Ты мне так, когда — нибудь руку оторвешь, — пытаюсь вырваться и хоть как — то осмотреться. Но Захар не отвечает. Открывает покосившиеся ворота, заходит внутрь и отпускает мою руку, только когда мы попадаем в сам дом.

И сказать, что я в шоке, это ничего не сказать. Я-то думала у нас бедно, а тут прям полная разруха. Окна хоть и застекленное, но покосившееся, а стены все черные, как после пожара. Стол, скамейки, все словно еще немного и развалиться.

А еще холод до костей пробирает. Могильный.

— Сейчас теплее будет, — не смотрит на меня Захар и словно из реальности выпадает, а я вдруг все понимаю. Не как старик, а по-настоящему.

— Ты жил здесь?

— Ага.

Опять это его «ага»

— Расскажи, — предлагаю я и сама ближе подхожу. Как к хищнику в клетку.

От него ласки не дождешься, так может моей на двоих хватит.

Захар снова дергается, когда руки под куртку сую и обнимаю его за талию.

Прижимаюсь всем телом, щекой и часто дышу, вдыхая его аромат, а не запах смерти, который так и витает в воздухе.

— Мать у меня была. Местная шлюха. Всем давала. Но мужиков ненавидела, кроме него. Отчима. Приходил, когда хотел, уходил когда хотел.

— Бил тебя?

— А как же.

— А я ведь любил ее. До последнего верил, что она измениться. Полюбит меня. А полюбила какого — то урода. А когда он ее в очередной раз избивал, я кинулся ее защищать. В итоге она же меня чуть не убила. Сука. Я тогда дом этот поджег и дверь изнутри закрыл. Со злости. Ненавидел их. И себя.

— Ты тоже горел в этом пожаре? — догадываюсь я.

— Да, меня спасли. Но я вину признал. За это впервые и сел.

— Зачем ты мне это говоришь? — Дрожу всем телом. Я не признала. Я не смогла. Наверное, Захар первый кому призналась в содеянном. — Зачем привез сюда.

Он снимает с меня свои руки. Поворачивается и выдает смотря сверху вниз.

— Люди, Соня, не меняются. Никогда. Мать твоя не измениться. И я тоже. Не строй воздушных замков, потому что потом погибнешь под грудой их обломков.

— Да ты философ, — выплевываю. — Но тогда и от меня не жди, что я буду терпеть других. Либо можешь убить меня прямо сейчас. Сожги, как свою мать.

На больное. Не красиво. Зато действенно.

Он хватает меня за шею. К стене толкает до боли в затылке ударяет. Вырываюсь, кричу, спастись пытаюсь, делая только хуже.

Душит так, что задыхаюсь.

Еще немного и умру, но все равно смотрю в его глаза, потемневшие от прилива адреналина.

Там столько боли.

Но даже не это меня так удивляет.

Там столько острого желания быть понятым, что я теряюсь.

Грудь пробивает нежностью к ребенку, которого не любили. А теперь любят. Я люблю.

Перестаю сопротивляться, царапать его руку, с которой уже кровь капает.

— Давай, давай, — хриплю. — Убей вторую женщину, которую любишь больше жизни.

— Заткнись! Заткнись, сука! Ты сама меня провоцируешь! Нахуя!

— Убьешь меня, убьешь себя. Помнишь, ты говорил?

Опускаю руки и закрываю глаза, отдаваясь в лапы своего палача. Рано или поздно он убьет меня. Почему бы и не сейчас?

— Люблю тебя, — признаюсь на последнем дыхании. А когда еще, как не сейчас? — Люблю тебя, Захар.

В глазах темнеет, и я проваливаюсь в пустоту, лечу по воздуху, слышу свое имя, но возвращаться не хочу, пока щеку не обжигает. Боль отрезвляет, и я открываю глаза. Вижу Захара. Красивый дьявол. Ненавижу его. И люблю...

— Повтори.

— Зачем с того света достал?

— Хрен я тебя туда отпущу. Повтори ещё раз, что ты мне сказала..

— Я люблю тебя.