Клеймо бандита

Глава 52

План начал как пазл трансформироваться, но такой шаткий и опасный, что знать о нем должны лишь двое, иначе крах.

— Захар, ты в порядке.

— Замерзла? — смотрю в глаза, а она головой качает.

— С чего бы?

— А я вот замерз.

— Почему?

— Потому что когда чего — то боишься, зад мерзнет. Пойдем под одеяло, — снова подхватываю ее под задницу и несу в спальню, где бросаю на кровать, ложусь рядом и одеялом накрываю.

— Захар, ты меня пугаешь.

— Я сам себя пугаю. Ты у врача была?

— Нет, только анализ сделала. Захар, расскажи, о чем ты думаешь? Как собираешься выйти из всего этого. Если конечно собираешься.

— Думаешь я пиздобол?

— Нет, но в порыве страсти ты многое говоришь… Ну в общем, Того, что в обычное время не скажешь.

— Есть такое. Но тут не то. В общем тебе придется меня сдать.

Соня рядом застывает, поднимается на локте и на меня взирает как на дебила.

— Не смешная шутка.

— А я не смеюсь. Нам нужно с тобой обставить все так, чтобы каждый был уверен, что я не только не поверил в то, что ребенок мой, но избил тебя и изнасиловал. Молчи. Дай сказать. Потом ты позвонишь Зотову и скажешь, что хочешь с ним встретиться. На встрече ты расскажешь схему, что мы проворачиваем с Романовским и Сальниковым. Предоставишь записи с видеокамер. Скажешь, что я тебя держал возле себя насильно.

— Остановись! Как ты себе все это представляешь! Я не смогу!

— А придется! — срываюсь и я! Только так мы сможем выйти из игры.

— Но при этом ты наваришься на своих партнерах, да?

— А ты думала я вдруг стану благородным и честным? Они ублюдки.

— А ты?

— И я! Но на твою беду, залетела ты от меня!

— Но то что ты предлагаешь-настоящий бред! Это нереально!

— Если ты выслушаешь меня и сделаешь все, как я скажу, то все станет ясным и простым.

— Ну хорошо-хорошо, я всем скажу, какое ты чудовище. Даже не совру, заметь! Но как я докажу, что ты меня насиловал и избивал! Никто мне не поверит, если на моем теле не будет ни единого синяка!

— Значит нужно сделать так, чтобы поверили.

Она задышала чаще. Облизала губы так медленно, что член немедленно отреагировал. Встал колом, приподнимая одеяло.

— Наймем гримера?

— Я сам справлюсь, — откидываю одеяло и сверху наваливаюсь, но так, чтобы на живот не давить. Смотрю на него и отчетливо вижу округлость. Сползаю ниже и сгибаю ее ноги в коленях. Она вдруг перестает бояться и улыбается. От ее улыбки поясницу сводит. Сожрать ее целиком хочется.

— Я думала ты будешь играть в гримера, а не в гинеколога.

— Будешь ржать, я еще и проктологом поработаю, — она не выдерживает и улыбается шире, но стоит мне прикоснуться к влажным лепесткам, как лицо меняется. Отлично. Совсем другой разговор. Порочный. Влажный. Вкусный до онемевшего языка.

Ее красивые глаза закатываются. Она пальцами собирает простынь, выгибается в пояснице, пока я активно вылизываю ее соки, кусаю половые губки, пальцами разминаю упругие сиськи. Они и раньше были шикарными, а теперь от них руки оторвать невозможно… Хочется сжать, вот так. Сильно. Чтобы кричала, по голове меня била.

— Захар!

— Больно!

Она распахивает глаза, смотря на то как пальцами расплюснута ее грудь. Моргает пару раз.

— Не знаю…

— Тогда лежи и кричи дальше.

Она роняет голову на подушку, кусая губы, а я возвращаюсь к своему десерту, продолжая трахать ее языком и оставлять синяки на груди. Отличной мать его груди.

Но гораздо сильнее меня увлекает промежность, то как она пульсирует, как манит. И разве может быть, что — то вкуснее?

Когда меня посадят, скорее всего уже завтра я буду очень сильно скучать. По тому как Сонька стонет, по тому как хрипло произносит мое имя, по тому как ахает, доходя до крайней точки, словно каждый оргазм, как первый.

Но пока она в нирване я поднимаюсь над ней, опираясь на одну руку и наношу первый удар, окрашивая влажную белую кожу в розовый.

Сонька тут же в себя приходит. Но без слез. Тут же бьет в ответ.

— А ты что думал, я ответить не смогу?

— Я всегда это знал, — накрываю ее пересохшие губы, глажу место удара, внутренне сопротивляясь себе. Обычно если я ее и бил, то потому что нарывалась, выводила, злила, сейчас все иначе. Сейчас придется вывести секс на такой уровень, чтобы соображать не мог, но при этом не навредил сильно… Пиздец задачка.

— Ну ты мне еще лед принеси, — толкает меня и спиной разворачивается, задницей к паху прижимается, да так, что яйца гудеть начинают. Собираю влажные от пота волосы в кулак и по заднице даю. Сильно. До вскрика.

Еще раз.

Еще!

— Громче, а то соседи не услышат, — требую я и новый удар наношу, но тут же в спину целую. Пальцем попку разрабатываю, она тут же дергается.

— Захар, давай без этого…

— Ты хочешь, чтобы я жестко трахал тебя в другое место?

— Ну сдерживайся…

— А синяков я тебе как наставлю?

— Блин, бесишь! Только аккуратно, — ноет она, а я еще раз по заду шлепаю. Наклоняюсь, чтобы увлажнить ее, чтобы впустила меня без воя.

Хотя сейчас как раз он и нужен.

Ласкаю ее ровно столько, чтобы расслабилась, палец впустила, хоть и с нытьем, а затем второй.

— Боже… Захар… Это…

Член пульсирует так, что больно, но стоит ему пробраться в нежное влагалище, как бушует только сильнее. Кровь внутри толчками по венам бежит. Сердце из груди рвется. Меня самого кроет, от запаха, от осознания, что отсюда выйдет мой ребенок. И я, пожалуй, хочу это увидеть.

Разрабатываю попку сильнее, целуя поясницу, ставлю засос. Толкаюсь членом все чаще. Чувствую, как как пальцы давят с другой стороны и глаза от кайфа закрываю, но ненадолго. Сонька и сама на грани, кончает второй раз, исторгая столько влаги, что никакой смазки не нужно. Она по пальцам течет, на кровать капает.

— Течешь как сучка, — прикусываю кожу на пояснице. — Моя течная сучка.

— Господи, Захар…

— Можно просто Захар, — кусаю снова, толкаясь все чаще, доводя малышку до предоргазменного состояния.

Вытаскиваю член, приставляю его к другому отверстию.

Сонька не понимает, сейчас она в другом мире. Я затаивая дыхание впервые толкаю член куда — то помимо рта и пизды.

Сука, даже больно.

Сонька очухалась тут же, начала дергаться, ругаться, но я хватаю ее под талию, чуть сдавливая, фиксируя, потому что не слышу, что она говорит. Звон в ушах такой, что страшно.

Хватаю за волосы, целую шею, кусаю, продолжая заполнять узкое пространство, пока не оказываюсь там целиком. Сука, как же тесно…

Сонька орет, бьется раненной птицей, но я уже не смогу остановится. Зверь добычу зубами нашел и не отпустит. Куда там. Зверю мало, зверю нужно сильнее.

Толкаю Соню лицом в подушку и оттягиваю бедра назад под пронзительный крик. Но только затем, чтобы толкнуться обратно. Сильно. Жестко. До конца. И снова назад, ощущая тесные стенки каждым миллиметром ствола до звенящих яиц, до спермы, что вот-вот вырвется наружу.

Сукааа…

Башка уже не варит, не вижу границ и краев, а Сонькино остановись, мне больно действует как красная тряпка на быка. Вжимаю пальцы в бедра и просто вдалбливаюсь в узкую дырку. Сонька кричит. Я реву. Слышу сквозь рык!

— Больно! Мне больно!

Пальцы одной руки на автомате находят клитор, а похоть требует выхода. Я двигаюсь резче, знаю, что причиняю боль, но затормозить сейчас подобно смерти.

В башке такой гул, что мороз по коже, а в мыслях зверюга, который только и рычит

— Мое! Никому не отдам.

Тру клитор все чаще! Толкаюсь все грубее! Пока вдруг не слышу пронзительное:

— Захар, господи!

Вторая рука ложится на лицо, находит влажные от стекающей слюны губы и трахает рот.

Теперь ее крик приглушен, а сам я начинаю совсем не по-человечески стонать.

Сонька кусает мои губы, а я в отместку пальцы второй руки толкаю во влагалище. Трахаю. Имею. С двух сторон под вой и проклятия, пока, вдруг не чувствуя, что меня пытаются вытолкнуть с двух сторон. Сонька кончает пронзительно и ярко, громко, до звона в ушах, а я следом в пропасть падаю, чувствую, как ее тело соки из меня вытягивает.

Поднимаюсь, хочу ее в душ отнести, но она головой качает. Первая вспоминает.

— Нельзя в душ.

— Блять, тогда тебе лучше не смотреть на себя в зеркало, — хотя она даже сейчас идеальная. На ней следы меня, клеймо нестираемое и лучше быть не может.

— А ты просто скажи, что я красивая, и я не буду смотреть.

— Красивая это слишком пошло.

— А какая я тогда?

— Охуительная, Сонь, — вытираю с ее лица слюну и кровоподтеки, целую искусанные губы. Член снова дает о себе знать. — Я только хер помою и вернусь.

— Ладно, — лежит она звездой и глаза закрывает. Но быстро член ополаскиваю и возвращаюсь. Бужу ее почти сразу, долго живот глажу. — Ты просто человек — парадокс. В тебе невероятным образом сочетается грубость и нежность, жестокость и альтруизм.

— Это в тебе очки розовые говорят.

— Неееет. С тобой у меня их никогда не было, — она сама перекатывается и по животу волосами скользит. У меня дыхание перехватывает. Это я тоже буду вспоминать, как соски целовала, как дорожку языком чертила к самому лобку, как член теще мягкий в рот брала. А уж ее губы моментально делали его твердым и опасным. Она тут же взяла его целиком, а я тут же стянул ей шею пальцами, пока задыхаться не начала.

Когда мы закончили она действительно выглядела так, словно вышла из боевых действий, а я прижимал ее измученное тело к себе и давал указания.

Она головой мотает, но я требую следовать им беспрекословно. Запомнить, что не стоит не бояться, когда буду обзывать ее на суде. Не бояться, когда скажут, что умер. Не бояться, если умру на самом деле.

— Ты идиот! Не говори так!

— Всегда может что — то пойти не по плану. Я должен быть уверен, что у тебя все будет хорошо.

— Значит никто не будет знать?

— Никто не должен будет знать. Готовься с жалости с одной стороны и к ненависти с другой. Матвей точно тебя возненавидит, будет пытаться сделать плохо, но Зотов тебя защитит.

— Почему?

— У него комплекс, всех баб защищать.

— Ну это у вас общее.

— Не преувеличивай. И слушай меня. Думай о ребенке. Поняла?

Она кивает, слезы льет, за меня цепляется.

— Захар, — тормозит она меня, пальцы переплетает, губами, израненными тянется. — Ты кого хочешь, мальчика или девочку.

— Вот уж о чем думал в последнюю очередь. Все, Сонь. Звони, давай, я ушел.

— Сначала Эле?

— Да, сначала ей. Потом больница. Зотов. Все записи в сейфе. Их забери сейчас.

Я оставляю ее одну, а сама спускаюсь по черной лестнице, сажусь в тачку и уезжаю в свою деревню, где меня и должны будут случайно найти менты.