Князья веры. Кн. 1. Патриарх всея Руси

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ СУД

Патриарх Иов вернулся в Москву на день раньше Василия Шуйского. Всё, что нужно было узнать патриарху, он узнал. И вся суть событий была ему ведома до последней извилины. Теперь имел он право судить именитый и простой преступный люд по всей справедливости суда Божьего.

В день возвращения он не показывался никому из царских сановников. И даже царю Фёдору и Борису Годунову. Не хотел.

Он знал, что Василий Шуйский и все, кто с ним, вернутся завтра, и счёл, что пусть тот первым докладывает царю, правителю, Думе, кому угодно угличскую сказку. А он, истец Божий, пока будет только надзирати. И остаток дня Иов провёл в молитвах, в общении с Богом.

А ранним утром другого дня Иов отправился в Патриаршие приказы, опрашивать своих дьяков о делах. Он питал надежду, что, пока был в поездке, пришли вести из Царьграда, пришла Соборная грамота, утверждающая патриаршество на Руси. Увы, Вселенский Собор словно забыл о существовании Российской православной церкви.

Все три Патриаршие приказа: Дворцовый, Казённый, Судный вели справу без сбоев. В Судном приказе Иов задержался дольше, чем в других. Сюда со всей России поступали жалобы, прелестные письма о прегрешениях попов и других священнослужителей против веры, о плохом исполнении церковной службы.

Подьячий Никодим, с редкой татарской бородкой, с глазами, запавшими в колодезную глубину, остроносый, с низким поклоном подал подмётную грамоту на митрополита Казанского Гермогена.

— Святейший владыко-государь, рабом Божьим Никодимом добыта грамота от верного человека. Боясь пометы, он не открыл своего лика. Да видит Бог, в ней одна правда. Прими её, святейший, — льстиво пел подьячий, протягивая свиток.

Иов поморщился. Лесть мшеломца Никодима каждый раз вызывала в душе старца досаду. Он терпел подьячего с трудом. Ещё служа епископом в Казани, Иов устал от угодничества Никодима-служки. А сколько наветов написал тогда Никодим на протоиерея Гермогена. Но Никодим так и не заслужил внимания и милости Иова.

Боголюбивый Иов чтил только тех людей, которые служили Богу верой и правдой, и пресекал всякое мшеломство. Он не терпел тех, кто шагал по ступеням Божьего храма, отталкивая со своего пути слабых и беззащитных. И прошли годы. Но Никодим так и не поднялся по службе, всё ходил в подьячих. «И поделом тебе, корыстолюбец», — принимая подмётное письмо от Никодима, подумал Иов.

Он не хотел читать грязного писания на досточтимого митрополита Гермогена и спрятал бумагу в кармане. Но у патриарха появилось острое желание увидеть правдолюбца, и он решил вызвать Гермогена в Москву. Патриарх надеялся, что Гермоген лучше других разберётся в запутанных угличских событиях. Правда, Иов подумал, что Гермоген не успеет приехать в первопрестольную, как случится суд и расправа над преступными угличанами.

...Князь Шуйский, как только вернулся в Москву и стряхнул дорожную пыль с кутневого кафтана, сразу же отправился к Борису. Но до правителя Шуйский не сумел дойти. Его перехватил окольничий князь Лобанов.

— Иди, Василий, к государю. Борис Фёдорович никого не велел к себе пускать из Углича, — предупредил Лобанов.

— Сие мне непонятно, княже. Да кто вельми заинтересован в угличском деле...

— Не настаивай, князь Василий. Нет дороги к правителю.

Василий смирился, отправился к царю. Во дворце стояла тишина, словно в глубоком подвале. Живые передвигались тенями. О Шуйском царю доложили без спешки, Василий прождал в сенях больше часа. А и ждал напрасно. Впустили Василия в палаты, провели в царскую спальню. Фёдор полулежал на высоких подушках. По углам спальни горели лампады, свечи. Было душно, а слюдяное окно наглухо закрыто. К Василию тотчас подбежала молодая и ещё не обученная строгостям белая борзая. Фёдор позвал её к себе, и она легла у низкого царского ложа, замерла. И тогда царь устало спросил:

— С чем пожаловал, князь?

— Из Углича я, царь-батюшка.

— Недомогаю я ноне, князь Василий. Не тревожь меня угличской сказкой.

— Царь-батюшка, к кому идти твоему рабу грешному? — спросил Шуйский. — Борис Фёдорович и слышать меня не желает.

— Иди к патриарху и святителям церкви. Там и вершите суд, — устало ответил Фёдор и отвернулся.

Борзая, которая смотрела на царя, теперь повернулась к Шуйскому и зарычала.

Низко кланяясь и царю и борзой, Шуйский покинул царёву спальню и дворец.

От царского дворца до патриарших палат — рукой подать. Но Шуйский шёл к ним, казалось, вечность. Зачем его туда послали? Разве Иов не знает, что произошло в Угличе? Он знает больше, чем Шуйский и вся его комиссия. Поразмыслив, хитроумный князь Василий понял, чего ждут от него в Москве. Здесь никому нет дела до князей Нагих, и потому каждое слово в их пользу вызовет возражение, непонимание, породит недоверие к нему. И только теперь Шуйский до конца осмыслил отведённую ему роль и содрогнулся. Он почувствовал, как патриаршие плевицы опутывают его, делают соучастником хитро задуманного деяния в пользу... «Нет, нет, лучше об этом не думать», — решил князь Василий.

Вот и палаты — просторный, недавно возведённый патриарший дворец. Василий поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Иов ждал Василия в гостиной. Он был замкнут и строг. Скуп на слова. Благословив Шуйского, сказал:

— Говори, княже.

Василий тоже не был расположен к разговору, ответил коротко:

— Государь отправил меня к тебе и твоим святителям, чтобы Углич судили. — В руках Василий держал свиток, и было похоже, что он жжёт ему руки. — Оставлю тебе сию грамоту. Воля твоя, как с ней быть. — И Шуйский положил на стол свиток, в котором, Иов это знал, всё было написано в пользу государства Российского.

— Да воздаст тебе по заслугам Всевышний за сей тяжкий труд на благо отечества. — Иов осенил Шуйского крестом.

— Благодарствую, святейший владыко. — И, поклонившись патриарху, Василий добавил: — Да простишь меня, ежели я удалюсь. Вельми устал с дороги.

— Иди с Богом, сын мой, — ответил Иов.

Шуйский ушёл. Иов смотрел ему вслед, пока он не скрылся за дверью. И снова окунулся в мысли об Угличе. Иов отдавал себе отчёт, что там, на берегу Волги, содеялось то зло, которое на долгие годы лишит Россию милости Всевышнего и что громом прокатится по сопредельным державам. Но теперь, когда отрока-царевича нет в живых, ему, патриарху, надобно позаботиться о том, чтобы со всех амвонов соборов и церквей прозвучала правда о содеянном в Угличе, чтобы не взяла верх сочинённая угличская сказка. Ещё нужно было подумать о том, чтобы сохранить в державе спокойствие и не породить смуту. Но что сие удастся, он не мог заверить никого. Да и никому это не подвластно, считал Иов.

Он взял бумаги Шуйского и стал усердно читать всё изложенное в них. Описание следствия начиналось с опроса разных свидетелей. Побывали перед Шуйским городские чиновники и торговые люди, жильцы царицы, дети боярские и боярыня Волохова, кормилица Дмитрия Ирина, постельница Марии Нагой, слуги князей Нагих, Михайлы, Григория и Андрея, и сами они, царицыны ключники и стряпчие. Допрашивались духовные особы, а дольше всех архимандрит Феодорит.

Записано же по следствию было вот что: «Димитрий, в Среду, Мая 12, занемог падучею болезнию; в Пятницу ему стало лучше: он ходил с Царицею к Обедне и гулял на дворе; в Субботу, также после Обедни, вышел гулять на двор с мамкою, кормилицею, постельницею и с молодыми Жильцами; начал играть с ними ножом в тычку и в новом припадке чёрного недуга проткнул себе горло ножом, долго бился о землю и скончался, — читал патриарх. На глазах у него навернулись слёзы, но Иов их не замечал, читал дальше: — Имея сию болезнь и прежде, Димитрий однажды уязвил свою мать, а в другой раз объел руку дочери Андрея Нагого. Узнав о несчастии сына, Царица прибежала и начала бить мамку, говоря, что его зарезали Волохов, Качалов, Данило Битяговский, из коих ни одного тут не было...»

Иов отвлёкся от чтения свитка, стал сопоставлять с записанным то, что сам узнал в Угличе, что на кресте говорила кормилица. Будто бы она вместе с Волоховой видела убийц, которые её до полусмерти избили. Но как она могла видеть, ежели Мария Нагая, тоже целуя крест, говорила: « В субботу к вечеру мы с Митей вернулись из церкви, сели за трапезу. А после трапезы сию же минуту мамка боярыня Волохова позвала Митю гулять». — «Но ты же всегда ранее гуляла с ним?» — спросил тогда Иов. «Гуляла. Да не знаю, но в каком-то несчастном рассеянии я остановилась у стола. И тогда кормилица Ирина стала удерживать царевича. Но мамка Волохова силою вывела его из горницы в сени и повела к чёрному, а не красному крыльцу. Тут появился Осип Волохов... Господи, я ничего не помню! Ничего!» И Мария залилась слезами.

Далее Иов установил: когда якобы Осип ударил царевича ножом, то кормилица закричала диким голосом от ужаса и закрыла его своим телом. Но ведь кормилица была в это время в горнице, а с царевичем ушла лишь мамка Волохова. Иов пытался миг за мигом проследить ход событий, и многое из того, что он выведал у Нагих, было похоже не на правду, но скорее на ложь.

«Как успела появиться кормилица Ирина, чтобы прикрыть своим телом царевича? Куда делась Волохова? Почему Марья прибежала только после того, как убийцы до полусмерти избили кормилицу и дорезали царевича?» На все эти вопросы Иов не нашёл в палатах князей Нагих ответа. Мария твердила одно: «Я ничего не помню! Я ничего не помню! Когда я выбежала на крыльцо и всё увидела, упала рядом с кормилицей, потеряв сознание». Иов понимал мать, потерявшую сына. А другие? Как они вели себя?

Боярин Михайло Нагой, с которым Иов встретился сразу после беседы с его сестрой Марьей, хотя и был пьян, но говорил твёрдо: «Когда забил колокол, я вместе с горожанами прибежал на двор, то увидел убиенного царевича, а подле — сестру и кормилицу без чувств. Но имена злодеев уже были произнесены ими. И горожане побежали их искать и нашли в Разрядной избе, выломали дверь и убили их...»

И снова возникали вопросы без ответов. «Как могли горожане узнать имена убийц от кормилицы и Марии, если они обе лежали на земле близ Дмитрия без чувств? И почему они лежали на земле, если, по свидетельству Марии, все события свершились на крыльце? И как звонарь соборной церкви мог видеть убийство, содеянное на чёрном крыльце, если дворец стоит к церкви красным крыльцом?»

Патриарх видел в смерти царевича нечто ужасное, какой-то злой и чёрный рок судьбы Калитиного племени. Но не менее ужасной показалась ему и расправа горожан над невинными. Ведь кроме названных князьями Нагими «убийц», были растерзаны толпою ещё слуги дьяка Битяговского, ещё трое мещан. С ними расправились только за то, что их подозревали в согласии с «убийцами». Ещё они убили жёнку юродивую, которая обитала у Михаила Битяговского и часто ходила во дворец.

Глава православной русской церкви осуждал эту расправу озверевших угличан. Истинные христиане, верующие русские люди не могли так поступить. Только злодеи, только те, кто бражничал с князьями Нагими, после злобного подстрекательства могли кинуться на бессудную расправу. Они первыми помчались на двор Нагих, первыми бросились к Разрядной избе, начали крушить всё на пути. Они первыми занесли руку не только над мнимыми убийцами, но и над невинными горожанами.

Иов убедился, что бесчинство угличан уготовано одним злым умыслом Нагих, ненавидевших дьяка Битяговского и всех, кто был с ним, кто приехал в Углич по воле Бориса Годунова. Выступая против Битяговского, Нагие шли против Годунова, чтобы ущемить его власть. Патриарх с грустью вывел: тайное злодейство не чинилось, а случайная смерть царевича стала только поводом для местников.

И записанное далее в свитке Шуйского Иов принял как истинную правду трагических событий. Он читал: «Царица и пьяный брат её, Михайло Нагой, велели умертвить их и дьяка Битяговского безвинно, единственно за то, что сей усердный дьяк не удовлетворил корыстолюбию Нагих и не давал им денег сверх указа Государева. Сведав, что сановники Царские едут в Углич, Михайло Нагой велел принести несколько самопалов, ножей, железную палицу, — вымазать оные кровью и положить на тела убитых, в обличение их мнимого злодеяния».

Изыск скрепили своими подписями архимандрит Воскресенский Феодорит, игумены Серафим и Финоген, духовник Нагих священник Леонтий.

И прошёл день тягостных размышлений Иова. Он многажды перечитал свиток, много думал над тем, как вершить суд. Патриарх видел, что в угличском деле должно быть два суда: суд Божий и суд государев. Знал Иов, что суд государев будет многажды суровее, чем суд Божий. Фёдор хотя и мягок сердцем, но честь царской власти умеет защищать и не останавливается перец жестокостью.

И когда в Думе при полном её синклите бояр и высшего духовенства, вели разбор дела, то так всё и случилось, как предполагал патриарх.

Изыск Шуйского читал в Думе дьяк Разрядного приказа Василий Щелкалов. В эти мгновения Иов больше всматривался в лица бояр, нежели вслушивался в суть читаемого документа. Но бояре умели прятать свои чувства, и он не увидел на их лицах ничего, кроме безразличия. Казалось бы, их не волновала ужасная судьба царевича Дмитрия, не нашла отклика в их душах смерть дьяка Битяговского, которого они все знали, тем более убийство всех прочих. Иову показалось, что бояр и дьяков не волнует и судьба всего рода князей Нагих. С болью в груди он думал, как низко пала нравственность первых мужей государства.

Лишь царь Фёдор часто прикладывал ладони к лицу и по-детски утирал слёзы. Да Борис теребил бороду. Он-то знал, может, и ведуны просветили, как ему и многим другим обернётся смерть Дмитрия.

«Токмо всё ли ты знаешь, правитель, что стелется впереди тебя? Одному Богу ноне известно, куда покатится колесница судьбы России, если вдруг Всевышний потребует к себе и царя Фёдора. Но пока он здравствует и, проявит такую милость Господь Бог, будет ещё долго восседать на троне Российском», — размышлял патриарх.

И где-то в глубине души Иова родилось и стало укрепляться убеждение, что всё случившееся ниспослано Богом и во благо России. И на многие годы, пока жив Фёдор Иоаннович и пока при нём Борис Годунов, России пребывать в тишине и благодати. Иов воспринял это озарение с лёгким вздохом облегчения. Увы, провидческие размышления Иова оправдались только в малой степени. За порогом грядущего столетия он ничего не видел.

Глубокую отречённость Иова от происходящего в Думе нарушил голос митрополита Крутицкого Геласия:

— Услышь меня, государь-батюшка, услышьте, Дума и весь синклит. В день, когда мне уехать из Углича, посетила меня вдовствующая царица Мария и слёзно умоляла передать её просьбу вам, чтобы смягчили гнев на тех, кто умертвил дьяка Битяговского, да сына его, да сотоварищей. И сама она видит преступление во всём, что содеяно. Молит она смиренно и надеется, что не погубит государь её бедных родственников. И вот для Думы последний документ угличского дела: покаянная грамота городового угличского приказчика Игнатия Карелова. А прописывает приказчик в ней о том, что царевич Дмитрий умер в чёрном недуге, а пьяный Михайло Нагой велел толпе убить невинных царёвых слуг с дьяком Битяговским.

Геласий умолк. И Дума молчала. Царь тихий и горестный сидел на тронном месте. И теперь наступил черёд сказать последнее слово высшему судье державы, главе церкви патриарху Иову.

В сей миг тишины, перед тем, как начать обвинительную речь, никакие личные мотивы не таились в душе патриарха. Только благо России, только честь и достоинство российского первосвятителя двигали приговор патриарха Иова.

— Да будет воля государева, — начал Иов своим сильно звучащим голосом. — Мы же удостоверились несомнительно, что пред государем Михайлы и Григория Нагих и угличских посадских людей измена явная; что жизнь царевича Дмитрия прекратилась судом Божим; что Михайла Нагой есть виновник кровопролития угличского, действовал по внушению личной злобы и советовался с злыми ведунами, с Андрюшкой Молчановым и другими; что граждане угличские вместе с ним достойны казни за свою измену и беззаконие, учинившие смерть государевых приказных людей, дьяка Михайлы Битяговского с сыном, Никиты Качалова и других дворян, жильцов и посадских людей, которые стояли за правду....

В душе Иов противился всяким казням, жестокостям, кровопролитиям. Но он был неистовым защитником христианской нравственности, боролся за её торжество. В Угличе он увидел попрание Заповедей и Законов Божих. Сие противоречило духовному миру верующих, шло от чёрных сил и должно быть наказано. И всё-таки Иов делил ответственность за наказание угличан между властью царской и церковной. Поэтому, заключая приговор, добавил:

— Но сие дело есть земское; ведает оное Бог и государь: в руке державного опала и милость! — Зная, что в судьбе опального Углича уже ничего нельзя изменить, он закончил: — А мы должны единственно молить Всевышнего о царе и царице, их многолетнем здравии и о тишине междоусобной брани.

И Дума порешила, а царь Фёдор повелел завершить дело и казнить виновных. Пал приговор и на весь род князей Нагих.

Через несколько дней их всех привезли в Москву, а с ними кормилицу Ирину с мужем, ведуна Андрюшку Молчанова. На Житном дворе их снова допрашивали. И дыба, и огонь с раскалёнными клещами были в ходу. Никто из Нагих, однако, и слуги их не признали смерть Дмитрия ненасильственной.

— Самостийна смертушка мне бы надобна, — кричала под пыткой кормилица Ирина.

И Марья твердила своё на дыбе:

— Злодеи отняли жизнь у царевича!

И тогда вдовствующую царицу постригли в монахини, нарекли Марфой и отвезли в Высинскую пустынь за Белоозеро.

Не миновало суровое наказание и братьев Нагих. Их отправили по тюрьмам в разные города на север России.

В Угличе тоже была учинена расправа. Сто восемьдесят горожан закончили жизнь на плахе под топором палача. Многим вырвали языки, отрезали уши.

По настоятельству Геласия и по повелению Иова был наказан колокол соборной церкви, который поднял горожан на расправу над Михаилом Битяговским, над другими невинными жертвами. Колокол сняли с колокольни, выпороли кнутом на площади и отправили на вечную ссылку в Тобольск.

Многих угличан с семьями, со скарбом и животиной погнали в сибирскую ссылку и населили ими город Пелым. С того времени вотчина князей Нагих город Углич стал приходить в запущение, обречённый на медленное вымирание.

Тела всех убитых при бессудной расправе в день смерти Дмитрия вынули из ямы на городской свалке, положили в гробы, привезли в церковь, отпели и похоронили в ограде соборной церкви, в виду дворца Нагих.

Угличские события постепенно стали забываться. Но ненадолго. Близился час, когда они дадут о себе знать с новой силой…