Князья веры. Кн. 1. Патриарх всея Руси

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ КОНЕЦ ДИНАСТИИ

Никакие тайны долго не хранились в Москве. Давно ли по московским дворам шептались горожане о большой и скрытной опале братьев Щелкаловых, думных дьяков первой величины. А как расправились с Андреем, пришло время переживать за патриарха Иова, который отпустил на волю ведунов, а Борис Годунов был против этого. И все ждали, какое наказание придумают Борис и боярская Дума за вольности патриарху. Не дождались: месяц миновал, другой прокатился, а Иов-боголюбец здравствовал. И хорошо.

К осени ещё один тайный слух пошёл по Москве гулять, будто в Казанский инородческий край выехала государева комиссия вести допыт над митрополитом Гермогеном за его подрыв веры Христовой. Да будто патриарший подьячий Никодим на Облепихином дворе в питейном доме рассказывал в подпитии, сам он туда старшим поедет. Чему, чему, а чтобы старшим ехал какой-то подьячий Никодим, этой сказке в Москве ни один дурак не поверил.

И вдруг в первопрестольной будто из седмицы пушек бабахнули. Новые тайные вести просочились из царского дворца, из боярских палат. Вначале горожан удивили вестью о том, что сам Борис-правитель испытывал судьбу-удачу у ведунов и баальниц. И чего ему нужно при такой-то жизни? И никому не надо было гадать, что искал Борис Годунов у волхвов, когда по Москве поползли новые слухи. Всюду народ шептался о том, что царь Фёдор совсем болен и вот-вот преставится. Но шептунам веры не давали. Других и хватали, к приставу вели. Не хотел верить народ слухам о близкой кончине царя, привык он к мирной жизни, какая при Фёдоре была. Но страх закрался в души горожан. И святки справляли москвичи не так, как бы хотелось, без веселья, без задора.

Наступил январь. Морозы лютые-небывалые навалились. Да забегали по дворам не то ряженые, не то оборотни в обнимку с домовыми и ведьмами. Ужаснулись посадские люди, увидев синих лис и белых волков на своих огородах. «Ох, не к добру!» — вздыхал народ.

Возле церкви Иоанна Предтечи в Старой Конюшенной Земляного города вечером уже человек в монашеском одеянии, спрятав лицо, рассказывал о том, что видел, как нечистая сила глухой ночью вынесла из Кремля гроб с царским телом и понесла в Китай-город, а оттуда в Белый город на Петровку и дальше, а куда — неведомо.

Сомневались прихожане церкви Иоанна Предтечи: ведь царь ещё жив. Но тут же на паперти нашлась старуха, которая стала шептать кому под шаль, кому под треух о том, что царь преставится на Петра-полукорма и уж как пить дать — через день-другой, но не позже, чем на Афанасия-ломоноса. Старуху пристав увёл. А слух гулять пошёл, ему удержу нет. И докатился тот слух до Петра-полукорма. Наблизился Петруха — корма наполовину в закромах и сусеках спроворены на столы. А до новых-то вона — дотяни. До Петра-полукорма с того дня, как положили хлеб в закрома, четыре месяца, а в другую сторону — восемь месяцев, только до зелёной травы пять, да несправедливо. Но Петр-полукорм вот он, треух заломиху на затылок. Народ отвернулся от него, с утра прислушивается к колокольне Ивана Великого, видной со всех концов Москвы, ждёт, когда звонари поползут на неё, коченея от мороза, когда ударят в плачевой колокол.

Но пока плачевой-проводной колокол молчал. Лишь благовестник «Лебедь» славил Рождество Христово. И трезвонили, трезвонили следом за ним все другие московские колокола.

И под эти колокольные звоны поползли по престольной новые слухи, которым никто не хотел давать веры, но все ловили их, пересказывали, добавляли своими словесами и, озираясь, выпроваживали из своих дворов в чужие. Да поговаривали, что распустил их бывший митрополит Дионисий, который ненавидел Бориса Годунова. По его слухам выходило, что в Золотой палате на царском троне сидит уже сам Борис Годунов. Народ-то к нему душевно относился. Да были и такие, кто твердил: «На царское место пусть не метит, закона-права Божьего нет за ним». «Смахнём!» — кричали бывалые и те, что толпами мыкались на Варварке у подворья бояр Романовых в ожидании, когда распахнутся ворота и выкатят из них добродеи бояре рождественскую бочку браги и коробов десять пирожков с потрохами. А как напьются браги да пирожков наедятся бедолаги, так и кричат через высокий тын: «Эй, Фёдор, мы тебя позовём на царство, как ежели что!»

Александр Романов, тот, что следом по годам за Фёдором, злится, когда старшего брата дома нет. «Чего разгуделись?! Вдругорядь без пирогов останетесь!» Зависть берёт, что не его обещают позвать.

А по поводу обсуждения последних московских слухов первыми собрались в своих палатах на семейный совет князья Шуйские, братья дружные: Василий, Дмитрий да Иван. Рассуждали князья так, как будто уже не было на свете царя Фёдора.

— Какое право у Бориски худородного примерять царские одежды да трон обживать? — спрашиву младших братьев князь Василий.

Дмитрий и Иван подюжее старшего брата, но умом пожиже, согласно кивали головами.

— Не дал ему худосочный батюшка такого права.

Василий, совсем усохший в росте и ещё более подслеповатый, чем прежде, и ликом подурневший, голову держу высоко, потому как гордыни в нём накопилось много, рассуждал весомо:

— Нет у Годунова никаких прав на царство, буде он и правитель ноне. Наши же права от Бога Создателя, от роду Владимира, Великого князя. И была наша власть старшая, между всеми русскими княжатыми более двухсот лет. — Василий заведомо допуску «малую» ложь, утверждая свой род от Великого князя Владимира. Хотя знал и помнил, что князья Шуйские идут от младшего брата Александра Невского, Андрея. Василию Шуйскому нужно было имя самого высокочтимого из древнерусских князей. И торопился он, не давая заглядывать в святцы, утверждал своё превосходство над многими именитыми боярами России. А и зачем подпускать ложь, ежели одну корону на две головы не наденешь. Да и не уступят её Романовы, родом повыше и почище.

Но, рассуждая при живом царе о престоле, Василий Шуйский много чего боялся. Он трепетал в душе перед ведунами-колдунами. Чего стоит им напустить туману-атруты на весь княжий род Шуйских, если сегодня им мил худородный Годунов. Никому же ведуны не напророчили, а только ему быть царём. Надо думать, что и Фёдор Романов со всеми мудрыми ведунами встречался и Катерину с Сильвестром, а больше, поди, Катерину охаживал.

Боялся князь Василий не меньше колдунов иерархов церкви. Особенно митрополита Крутицкого Геласия. Досадил ему Геласий ещё в Угличе, ан что с ним сделаешь, князем церкви. И многих бояр своих же по Думе побаивался Василий. Бояре и князья церкви многажды судили Василия Шуйского за проделки. Чего уж там, досадил он кой-кому при Иване Грозном. Вот и мстили. И даже высылали из первопрестольной.

И всё бы ничего, можно было бы за престол побороться, считал Василий, ежели бы с патриархом Иовом был в добрых отношениях. Хотя патриарх и оказал ему почёт в угличском деле, да только иезуитским тот почёт оказался и не в пользу, а во вред роду Шуйских. «Иов аки пёс свадих с ними, Шуйскими, а Бориске присно служите будет», — думал Василий горестно.

— Дионисия да Гермогена поднимать надо в защиту, — подсказывает Василию брат Дмитрий-неугомонный. — Это наши владыки, они до смертной обители нам верны будут.

Василий вслух соглашается с братом.

— Позовём, когда час пробьёт, — отвечает он Дмитрию. А сам иное думает: «Дионисий конченый служитель, никто спившегося попа не вернёт в первосвятители. Да и Романовым он более предан, чем нам. Хитрит, да и только, с нами. Гермоген да, сила. Ой сила ядрёная-несгибаемая. Да если бы посветил ему патриарший престол, так иного содружинника и не нужно».

— То-то боголепно будет, — радуется Дмитрий. — Да я сегодня же Дионисия найду, в палаты приведу покумовничать. Да и в Казань вы, братеничи, отправьте меня, чтоб с Гермогеном...

— Не гони коней, Митя, — остудил пыл брата Василий. — В Москве у тебя есть заботы.

Взор Василия Шуйского в эти рождественские дни нет-нет да и повернётся в сторону подворья Романовых. Так или иначе, но против Бориса надо быть заодно с ними. Как близок род Романовых Шуйским?! Бабушка братьев Романовых, по матери княгиня Елена Андреевна Горбатова-Шуйская, была из рода Шуйских. Да вот по мужской ветви Шуйские с родом Романовых близко никогда не сидели. А жаль, ой как жаль, — печалился Василий. Да и ладу между Романовыми и Шуйскими никогда путного не было. «Всё тут от ветра зависело, — неутешительно думал Василий. — Нет, нечего тешить себя надеждами на Романовых. Сами они за себя будут бороться, да и только...»

Оставалось одно: дерзкую мысль в народ бросить через кого-либо. Чтобы крикнули при всём честном московском народе, что Борис при живом царе корону царскую примеряет, что якобы ведунов на царя с наветами напустил. Да по его воле и патриаршему попущению ведуны след царёв брали. И тоже страх одолевал: Бориса на воровстве за руку не схватили. Нет таких. И всё снова обернётся против Шуйских.

И всё-таки Василий в конце концов решил побывать у патриарха и поговорить с ним начистоту в защиту царя. Да все изъяны угличской сказки напомнить, да высветить роль Бориса в том деле об убиении царевича. Чего только горячая голова не придумает. А поразмыслив наедине, Василий снова подумал, что может обжечься. В гневе-то патриарх Иов страшен. Отлучит от церкви, вот и отмывайся, не отмоешься. А гневаться ему есть причины. За тем и посылал в Углич, чтобы правду добыл. А коль плевиц наплёл — получи по заслугам. «Думай, думай, князь Василий. Да, может, и отойти тебе в сторону от борьбы за трон? А? То-то и оно!»

И быть же такому: появился в Москве любезный содружинник князя Василия. На другой день после семейного совета на подворье Шуйских въехала большая дорожная колымага на санном ходу в сопровождении обоза. В столицу прибыл митрополит Гермоген. Первым о приезде гостя узнал князь Василий. Несмотря на лютый мороз, поспешил навстречу митрополиту, который выбрался из колымаги, облачённый в тулуп из волчьих шкур.

— Господи, какая радость! Кого Бог послал! — частил Василий.

— Рад видеть тебя во здравии, боярин, — ответил Гермоген и благословил Василия.

— Владыко, благодарствую, — склонив голову, ответил Шуйский.

Потом митрополит и князь обнялись, троекратно расцеловались. Шуйский велел холопам поставить коней в конюшню и повёл гостя в палаты.

Василий не торопился расспрашивать Гермогена, с чем пожаловал в столицу, почему не поехал на Крутицкое подворье, где останавливались приезжие иерархи. Он терпеливо ждал, пока гость приведёт себя с дороги в порядок и пожелает с ним побеседовать, поделиться своим.

За вечерней трапезой, когда уже и вина французского отведали, Гермоген открыл наконец причину появления в Москве.

— Вызвал меня патриарх всея Руси держать ответ. Ан за какие грехи, сие мне неведомо.

— Господи, да грехи-то за нами так и ходят незримо. Кому нужно и подбирают.

— И то правду сказал, сын мой.

— Да ты, владыко, не болей. Тебе ли быть грешным, — посочувствовал Василий Гермогену, но не выспрашивал ни о чём. Знал, что сам гость поделится своей бедой, мала ли она или велика.

Так всё и стало.

— В день празднования явления иконы Казанской Божьей Матери прибыл в наш край подьячий Патриаршего приказа Никодим, шастал с неделю по Казани аки тать, наветы собирал да с иноверцами стакивался. Он же, блудник, всегда был ехидной. Вот и всё, что мне ведомо, сын мой, княже.

Князь Василий знал Никодима, был о нём не лучшего мнения. И сам во мшеломстве уличал.

— Мшеломец сей Никодим, а и того пуще — местник. Да не забыл, поди, то время, когда в Казани службу начинал, а чинов не достиг... Вот и причина. Да что может запачкать твой сан? Бескорыстен и чист, аки агнец!

— Можно, княже Василий, и меня оклеветать, — ответил на это Гермоген. Да призадумался, тихо добавил: — Николи же я против веры не грешил. — И спохватился: — Да буде, буде о себе! Расскажи-поведай, княже, как в Москве-то...

Василий грустно улыбнулся, реденькую бороду потрепал, умные глаза свои прищурил: ну есть татарский мурза. Вина зачерпнул гостю и себе. Да и стал рассказывать о том, чем болела Москва с первого снега и до Рождества Христова.

Но то, о чём рассказывал Василий, было ведомо Гермогену. Даже день смерти царя Фёдора митрополит знал. И сказал он на это Василию Шуйскому:

— Пусть патриарх не прогневается, но я выложу ему всё, о чём Господь Бог предупреждал нас: не хвалить мшеломство. Правитель Борис взял в свои руки то, чем токмо Всевышнему владеть: судьбами распоряжается!

— Спасибо, владыко. Слово правды всегда угодно Господу нашему. Да укрепит он наш дух. А чтобы тебе не было одиноко в патриарших палатах, выступаю и я с тобой.

— И тебе спасибо, княже. Не покривлю душой, рад поддержке.

И князь Василий порадовался в душе возникшему союзу. Как бы там ни было, но открытая борьба с Борисом Годуновым требовала много отваги и мужества. Борис был не из тех, кого легко и просто можно низвергнуть. Испытанный боец. Как он тонко расправился с братом Василия Щелкалова, думным дьяком первой величины Андреем Щелкаловым. Это князь Василий и хотел бы забыть, да не имел права. Убрав своего старого соперника — прожжённого лиса Андрея Щелкалова, он дважды возвысил Василия Щелкалова, царским жестом отдал ему управление братниным Посольским приказом, да и в печатники собирался произвести.

Обо всём этом князь и митрополит поговорили. И в какой раз закрепили союз борьбы ароматной мальвазеей.

С тем и отправились на другой день с рассветом митрополит и князь в патриаршие палаты. А день этот был уже ими отмечен, как крайний день в жизни царя Фёдора.

Шли они в Кремль пешком, что в другой раз и не подумали бы сделать, да день был особый. Шли плечом к плечу, как два воителя за правду. Они миновали Всехсвятские ворота, прошли берегом Неглинки до церкви Петра и Павла на Сапожке, что стояла против Кутафьей башни. Здесь им нужно было свернуть в Кремль, но они остановились перед людским потоком, запрудившим мост от Кутафьей башни в Кремль.

Гермоген и Шуйский прислушались и по шуму тревожных голосов поняли, что привело горожан в Кремль: там, в своей спаленке, умирал их царь, которого они искренне любили, как любит народ блаженненьких людей.

Патриарх Иов с полуночи не отходил от постели умирающего государя. Царь Фёдор давно уже распорядился выпроводить из опочивальни лекарей. И теперь, оставшись наедине с патриархом, царь молча смотрел на своего духовного отца. Говорить уже не было сил. Да и не о чем. За долгую-то жизнь, а Фёдор считал свою жизнь очень долгой, он устал от разговоров. Вон царица Ирина стоит у дверей спаленки, патриарх удалил от ложа, ждёт от Фёдора последнего слова. Царице он бы ещё сказал. И поискал бы самые сердечные слова, потому что она их заслужила. Но и на сие действо у царя уже не было сил. Он тихо прошептал: «Спа-си-бо...» А ведь думал сказать: «Спаси Бог тебя, Ирина». Он сейчас погладил бы свою любимицу борзую Снежину, которая лежала у постели. Белая, как первый снег, она была ласкова и строга. И к нему, Фёдору, она подпускала не каждого. «Да и не подпустит, как умру. И пусть. Разве что супружницу Ирину. Да чтоб зарычала потом и клыки показала Бориске Годунову. Ан достойный державный муж, да вот устал от него. Устал... А от кого не устал, от Фёдора Романова, что ли? Господи, да ведь Романовы извели меня до унижения своей гордыней: Рюриковичи! Аз такоже Рюрикович!»

Царь Фёдор ещё мыслил, ещё спорил с кем-то про себя, а говорить уже не мог. Да разве в словах дело-то! Суть всегда в самом деле. Вот сейчас он посмотрит на своего духовного отца патриарха Иова — и тот по взгляду поймёт, что нужно государю в последний час жизни. Ему и нужно-то лишь малость, ему бы Иринушку благословить на царствие. Ири-ну-ш-ку!

Иов и не был бы духовником царя, если бы не понимал движения его души. Слова венчают движение духа. Да когда они будут сказаны, может, и вовсе не найдут выхода из душевных глубин? Но они там были, они родились и живут и требуют земного продолжения. Вот тут-то духовник и нужен. Понял Иов царя Фёдора, понял всё, что родилось в его душе. Да в полночь и в словах это движение было выражено: «Ты, отче владыко святейший, благослови на царствие царицу и повели Борису-правителю храм Святая Святых построить. Сие моя мроя». Было это сказано, когда к постели царя слетелись ангелы и святые духи, чтобы утешить его в загробной жизни. Они же и свидетелями будут, когда Иов передаст Борису завещательное повеление. Они же, ангелы-хранители, станут первыми поручителями перед Россией в том, что призванный к престолу Всевышнего царь Фёдор свой земной престол оставил незабвенной супруге царице Ирине. А проявилось сие желание государя в те мгновения, когда патриарх читал молитву:

— Ангеле Божий, хранителю мой святый, живот мой соблюди во страсе Христа Бога, ум мой утверди во истиннем пути...

А как прочитал, ангелы-хранители стали махать крылами над дремлющим Фёдором, он открыл глаза да возрадовался явлению ангелов и рек:

— Отче владыко святейший, благослови ноне на царствие мою незабвенную Ирину-царицу. — А помедлив, добавил мудрые и последние слова: — Во всём царстве и в вас волен Всевышний Господь Бог.

И потекли медленные часы усыпания царя Фёдора. И вся Москва замерла, застыла на лютом январском морозе, но ждала, ждала грозного раската проводных колоколов по усопшему царю всея Руси Фёдору Иоанновичу.

А сколько дней до этого, седмицу, поди, каждое утро народ слышал с амвонов церквей и соборов имя и глагол: «Царь Фёдор здравствует!» Но с каждым днём патриарх Иов, а с ним митрополит Геласий всё тише пели акафисты и про себя повторяли молитву об усопших: «Глубиною мудрости человеколюбно вся строяй и полезная всем подаваяй, Едине Содетелю, упокой, Господи, душу раба Твоего».

Но на устах этой молитвы у Иова ещё не было. И миновала Богоявленская ночь. И показалось Иову, что минует предсказанный ведунами час кончины и Фёдор обманет судьбу. Не обманул. Да и не пытался.

На исходе дня седьмого января 1598 года царь всея Руси Фёдор Иоаннович скончался. Предстал перед судом Всевышнего последний потомок Калитиного племени.

И были долгие плачевные звоны по всей Руси. И было море слёз. Никогда! — никогда ещё Русь, быть может, со времён Владимира Мономаха и Александра Невского, так не печалилась после смерти своего благочестивого, боголепного и осветованного царя. Набожный и почтительный к справедливому престолу русский народ создал из царя Фёдора любимый образ святого подвижника: ради Христа. Ради Христа взойду на костёр! Ради Христа двинусь грудью на вражеские копья! С тем и жил при царе Фёдоре и его правителе Борисе русский народ.

И позже, когда имя царя Фёдора обросло легендами и сказами, откровение святого Иоанна было предпослано верующими ему, Фёдору. И все любящие Фёдора повторяли благостные слова этого сочинения: «И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца. Среди улицы его, и по ту и по другую сторону реки, древо жизни, двенадцать раз приносящее плоды, дающее на каждый месяц плод свой; и листья дерева для исцеления народов».

В том и правда, потому что россияне были исцелены Фёдором от моровой чумы — опричнины. Живя за Фёдором, народ говорил: «И ничего уже не будет проклятого, но престол Бога и Агнца будет в нём. И ночи не будет там, и не будут иметь нужды ни в свете солнечном, ибо Господь Бог освещает их; и будет царствовать во веки веков».

Но многие из тех, кто окружал царя Фёдора, не хотели видеть в нём осветованного царя. На всех путях они чернили его и упорно, аки библейские ослы, тянули Россию в пропасть междоусобных раздоров, смертельной вражды, интриг и склок. И всё ради того, чтобы захватить престол осиротевшей России. Митрополит Гермоген был одним из тех провидцев, кто в час смерти Фёдора, будучи на лестнице в царскую спальню, с болью в душе сказал Василию Шуйскому: «Сии люди, рвущиеся и ползущие по ступеням к престолу, не есть мужи, они не любят народ, не умеют быть великодушными, они — тираны». Имел ли в виду Гермоген Бориса Годунова, Фёдора Романова, Фёдора Мстиславского, Василия Шуйского, никто не знал мыслей Гермогена. Много там было и других, алчущих власти.

В день похорон Москва сдвинулась на Красную площадь и в Кремль. С утра плачевно и непрерывно звонили все колокола по столице и плакали все москвитяне от мала до велика. Гроб с телом покойного пронесли на руках в Благовещенский собор и под пение псалмов опустили в мраморную раку царской усыпальницы.