Костя

Глава 2

Три года назад...

Отец Ани, Денис, всегда устраивает потрясающие вечеринки. Самая роскошная еда, самые красивые официантки, самое дорогое спиртное. Его огромная квартира в районе Патриарших прудов не уступает в богатстве и шике недвижимости моей семьи. Бизнес в этом году идет хорошо. У Дениса налажены связи, и он дает на лапу нужным людям по всему миру, чтобы никто не досматривал контейнеры слишком пристально.

Помимо одежды и электроники, в них перевозят оружие и наркотики, а иногда и людей. Я стараюсь не думать о запертых в этих контейнерах испуганных женщинах, у которых украли будущее. Есть границы, которые даже мне не хочется переступать.

Это часть семейного бизнеса, в которую я не вовлечен, за что и благодарен.

Отгоняю от себя эти мысли. Я не в силах контролировать весь мир. Мой долг — защищать свою семью, особенно младшую сестру Елизавету, которой всего двенадцать. Она в безопасности. И всегда будет. У нас есть деньги, связи и телохранители, чтобы гарантировать это. Она сейчас в другом конце комнаты, под присмотром мамы, хихикает с Аней.

Отчим стоит рядом, незаметно наблюдая за моей матерью. Она по-прежнему красива, и если бы какой-нибудь мужчина осмелился заигрывать с ней, отчиму пришлось бы убить того на месте. На самом деле, я не могу на него жаловаться. Он принял меня в свои ряды, дал больше власти и ответственности в Братве, чем родному сыну. Всегда был добр к матери и относится к моей сестре по большей части как к собственной дочери. Для нее он единственный отец, которого она знала: мама была беременна ею, когда моего отца убили.

Не я один наблюдаю за ними. Вернее, за Аней. Весь вечер Паша от нее не отлипает. То ходит за ней по пятам, раздражая громкими и похабными шутками, то флиртует с беспомощными официантками в попытке вызвать у нее ревность.

Не будь он таким тупоголовым, понял бы, что это производит обратный эффект. Девушки испытывают дискомфорт, но стараются улыбаться, потому что боятся его, а Ане с каждой минутой становится все более противно происходящее. Это видно по ее поджатым губам и напряженной позе всякий раз, когда она видит, как он зажимает девушку в углу, нависая над ней. Аня — маленькая американская феминистка, помешанная на правах женщин на собственное тело и прочей ерунде.

Но Аня не знает главного: не имеет значения, как сильно она ненавидит Пашу. Ее отец уже пообещал моему отчиму, что она выйдет замуж за Пашу в следующем году после окончания колледжа. Ее мнения, конечно же, никто не спрашивал; им это даже в голову не пришло.

Со мной тоже никто не посоветовался.

Я давно знаком с Аней, еще с тех пор, как она была тощей, плоскогрудой маленькой девчонкой с брекетами. Наши семьи часто гостили друг друга в летних резиденциях и посещали одни и те же вечеринки. Аня ускользала от своей няни Маши, доводя бедную старушку до нервного срыва, и приходила посмотреть, как я бездельничаю у озера или пью в баре у бассейна.

Меня забавляла ее детская влюбленность. Отчасти напугана, отчасти очарована, она была похожа на милого маленького щенка. Но все изменилось этим летом, когда я впервые за много лет увидел маленькую Аню. Только она выросла, созрела, как спелый и сочный персик. Когда заметил ее на ланче, устроенным отчимом, мой мрачный черно-белый мир внезапно заиграл яркими красками.

К сожалению, мне не удалось скрыть свою заинтересованность. В тот момент, когда Паша увидел, что я наблюдаю за Аней, он стал одержим ею. Сказал отцу, что хочет ее, и все тут.

Паша жаждет все, что есть у меня: физической силы, умения внушать страх, уважения собственного отца. Ему достались изящное, худощавое телосложение и миловидная внешность покойной матери-балерины, а не грубая мощь отца. Из-за этого Пашу никогда не воспримут всерьез в мире Братвы.

Поэтому, завидев что-то, что может у меня отнять, он хватается за это. Однажды я заказал эксклюзивный Bentley, единственный в своем роде. Никогда не забуду Пашину самодовольную физиономию, когда он подкатил на этом самом Bentley к нашему дому за несколько дней до того, как я должен был его забрать.

Мне было наплевать, что Паша увел машину. Было наплевать на часы за миллион долларов, которые хотел приобрести на аукционе, когда Паша подослал своего человека и перебил мою ставку. Было наплевать на пентхаус, который присматривал для себя. Но Аня? Это ранит. Тем не менее, я человек Братвы до мозга костей, и когда Авторитет отдает приказы, они подобны заповедям Библии.

Отворачиваюсь, чтобы больше не смотреть на нее, и чувствую легкую боль в боку — фантомная память о давно извлеченной пуле. На меня опускается холодное облако уныния. В своей жизни я по-настоящему хотел лишь двух вещей: в шестнадцать — спасти отца, а этим летом после того, как увидел Аню много лет спустя, — заявить на нее права.

Мне было отказано и в том, и в другом.

Направляюсь к бару и делаю то, что всегда помогает заглушить крики в голове — пью, много. Отказываюсь от еды, которую предлагают: не хочу замедлять действие алкоголя. Время словно размывается. В какой-то момент мама кладет руку мне на плечо.

— Ты в порядке? — спрашивает, и ее голос звучит будто издалека.

Улыбаюсь ей. Она обнимает Елизавету за плечи в защитном жесте, отчего сестра немного смущается. Мама всегда беспокоится о ней. Женщине, чтобы выжить в нашем мире, необходимо быть сильной. Моя мать милая и добрая, но не сильная. Она боится за будущее дочери.

— Просто великолепно. Тебе весело? — спрашиваю сестру.

Она кружится, и подол ее юбки развевается.

— Я чувствую себя принцессой! Аня заплела мне косу, видел?

Как будто я обращаю внимание на прически маленьких девочек! Но чтобы порадовать ее, приглядываюсь повнимательнее и вижу, что Аня сплела Елизавете маленькую корону. В этом вся Аня, она любит делать людей счастливыми.

— Да, как я мог не заметить? Сегодня ты выглядишь как царица, — в ответ получаю улыбку, перед которой меркнет солнце.

Она наклоняется ко мне и говорит, понизив голос: — Папа, кажется, в хорошем настроении. Как думаешь, можно попросить у него тот набор для химических опытов?

Морщусь. Поскольку я родился в семье Братвы, приходится идти на определенные жертвы. Отчим старомоден, и ему не нравится, когда женщины лезут в «мужские» сферы вроде науки.

— Как насчет нового набора красок? — предлагаю я. — Тебе же нравится рисовать?

Улыбка увядает, но она кивает. Я отказал, фактически не сказав «нет».

— Слушайся маму, ладно? Мне нужно подышать свежим воздухом, — перегибаюсь через барную стойку, хватаю целую бутылку водки и, миновав толпу, направляюсь в частный сад. Квартира Дениса находится на первом этаже.

Плюхаюсь в кресло в дальнем углу, скрываясь от посторонних глаз, и уже собираюсь отпить прямо из бутылки, когда мелодичный голос, услада для ушей, доносится до меня.

— Костя, что тебя беспокоит?

Вот Аня, волосы собраны в причудливую прическу, на плечах небрежно наброшенная кружевная накидка. Мне следует прогнать ее, пока отчим не увидел нас вместе.

Меня охватывает чувство горечи. У нас никогда не будет ничего больше того танца, того поцелуя.

Но в ее присутствии я всегда слабею. Мне бы рявкнуть, сказать что-нибудь жесткое, чтобы она убежала отсюда в слезах, но, когда Аня устраивается в соседнем кресле, я лишь уныло пожимаю плечами.

Ставлю бутылку перед собой на столик из кованого железа.

— Неважно, — бормочу. — Наслаждаешься вечеринкой?

Она тяжело вздыхает: — Пытаюсь.

По голосу слышно, что Аня тоже выпившая, что совсем нехарактерно для нее. Обычно она выпивает всего один или два бокала за весь вечер. Я замечаю такие вещи, как и все, что связано с ней.

Как ее улыбка озаряет комнату. Как искренне она добра ко всем, даже к уличным попрошайкам. Как она притягивает взгляды всех мужчин своими пухлыми губами, сочными шикарными формами и каскадом волос медового цвета. И как смотрит только на меня.

— Мама сильно повздорила с отцом, потому что застукала его целующимся с горничной. Она заперлась в своей спальне, я попыталась поговорить с ней, но мама просто кричала что-то о том, как мы все ее ненавидим и что она хочет умереть, — Аня смотрит на меня с нескрываемой болью во взгляде. — А еще я подумала, что сегодня нам с тобой удастся провести немного времени вместе. Но, кажется, ты даже не хочешь находиться со мной на одной планете, не говоря уже об одной комнате.

Если бы она только знала.

— Мы сидим в полуметре друг от друга, — язык заплетается от алкоголя.

— На данный момент.

— Так что наслаждайся. На данный момент.

И, не раздумывая, я обнимаю ее, она льнет ко мне, положив голову на плечо. Рядом с Аней так хорошо. Ее сладкое тепло проникает в меня, прогоняя холод в душе. Несколько минут мы сидим в тишине, глядя на усыпанное звездами небо, и время будто останавливается.

Другие женщины хотят, чтобы я развлекал их, говорил, какие они сексуальные, как сильно я хочу их трахнуть. Молчание заставляет их нервничать и ерзать. С Аней же я не чувствую никакого давления, лишь умиротворение.

Но давнее чувство вины скручивает меня изнутри. Я не заслуживаю этого покоя. Она должна знать, кто я на самом деле.

— Я убил своего отца, — говорю я, разрезая тишину теплого ночного воздуха. Хочу, чтобы мои слова были жестоким потрясением, таким же сильным, как удар под дых. Нужно оттолкнуть ее, пока не натворил глупостей. — И разбил сердце матери. Я свел в могилу собственного отца.

Она выпрямляется, ее глаза округляются.

— Что? Нет, ты этого не делал. Я слышала что-то о предательстве, о том, что его убрали собственные телохранители.

— Да. Я был там. И не смог спасти.

Хватаю бутылку со стола и делаю большой глоток, содрогаясь от жжения в горле.

— Сколько тебе было?

— Какое это имеет значение? Шестнадцать.

— Большое. Как ты мог остановить взрослых, обученных убийц? Нескольких убийц?

Я так долго носил этот груз вины, что он стал для меня старой привычной одеждой, и уже не представляю, как жить иначе.

— Шансы были неважны. Важен результат. Отец умер у меня на глазах.

Делаю еще один долгий глоток.

— Отчим был его лучшим другом. Сначала я подумал, что, возможно, он стоит за этим. Даже в том возрасте у меня уже были связи, и я провел небольшое расследование. Убедился, что он не причастен к убийству. За этим стояла конкурирующая семья. Егор выследил виновных и..., — замолкаю. Я и так рассказал ей слишком много. Не стану раскрывать, что Егор отвел меня в свою комнату пыток, где держали этих мужчин, и предложил отомстить. Мои первые убийства. В тот день Егор научил меня, как растягивать наказание.

Тогда я впервые узнал, что праведное убийство может принести глубокое удовлетворение.

За это, за его доброту к моей матери и защиту сестры, я обязан ему всем. Моя жизнь мне не принадлежит, и никогда не будет.

Аня бросает на меня нетерпеливый взгляд.

— Ладно, допустим, ты действительно облажался, и что?

Ставлю бутылку на столик и пристально смотрю на нее.

— Что ты мне только что сказала?

— Новость: ты не облажался. Но раз уж ты так хочешь в это верить, давай представим, что это правда. Ты облажался, твой отец умер. Что будешь делать с этим знанием? Упиваться до коматозного состояния, пока не станешь бесполезным даже для собственной семьи? Или оставишь это позади и начнешь жить дальше?

Долго смотрю на нее, а затем разражаюсь смехом.

— Черт возьми. Больше никто не посмел бы со мной так разговаривать.

— Возможно, больше никто не заботится о тебе настолько, чтобы рискнуть, — говорит она, и ее губы кривятся в грустной улыбке. — Но это улица с односторонним движением. Я понимаю. Я всегда надеялась на большее, но ты ясно дал понять, что не заинтересован. Надеюсь, ты обретешь покой, Костя.

Она встает, ее лицо так печально, и слезы блестят на ресницах. Хватаю ее за запястье и выпаливаю: — Останься со мной, — я такой гребаный идиот. Мне следовало держать рот на замке и позволить ей уйти, но я слишком пьян, чтобы заботиться о последствиях. По крайней мере, так я себе говорю. Очевидно, готов воспользоваться любым предлогом, чтобы провести с ней больше времени.

И она опускается обратно в кресло, ее огромные глаза сияют чем-то, похожим на любовь. Какого черта я так поступаю с ней? С самим собой?

Она молча берет меня за руку. «Еще пять минут», — обещаю я себе. Еще пять минут, и я пошлю ее восхитительную маленькую задницу подальше и никогда больше и близко к себе не подпущу.