Костя

Глава 5

Не сейчас. Вообще не до этого дерьма.

Диего Коста, младший босс чикагской мафии, орет в трубку, что не досчитались товара в последней поставке.

Херня. Наши люди дотошны. Мы доставили сто автоматов, которые невозможно отследить, как и договаривались.

— У меня ЧП, — коротко отвечаю я. — Приезжай ко мне на обед к часу, все обсудим.

— Я бы предпочел встретиться в городе, — раздраженно говорит Диего. Уверен, так и есть. Дом, где я останавливаюсь, когда обучаю женщин, находится в часе езды от города, в сельской местности. Его жена Доната беременна вторым ребенком, и он не хочет надолго оставлять ее одну. Он не говорит об этом прямо, но моя работа — знать такие вещи.

— Извини, не смогу приехать в город в ближайшие несколько недель. Долгая история.

Не хочу выходить из дома, когда Аня здесь. Мне принадлежат все участки на этой дороге, так что, если кому-нибудь из женщин удастся совершить невозможное и сбежать из этого дома, им негде скрыться, но я не люблю рисковать.

— Да, представляю, — в его голосе сквозит презрение, и меня это бесит. Да, он догадался, что я готовлю новую партию на аукцион. Нет, он не имеет права судить меня. Его люди, в частности Кармело и Рокко, не раз пользовались услугами этих женщин. И пусть Диего не трогает секс-рабынь, руки у него не чисты. Он унес больше жизней, чем звезд на небе. Часто он даже не знает, почему убивает; как и я, он просто получает приказы и выполняет их беспрекословно.

— Какие-то проблемы? — с издевкой спрашиваю я.

— Да, блядь, проблемы, когда мы платим вперед за сотню, а получаем восемьдесят.

— Ты работаешь со мной много лет. Я тебя хоть раз подставлял по бизнесу? Если бы хотел затеять гребаные разборки, сделал бы это по-мужски.

— Увидимся в час, — и он бросает трубку.

Отлично. Как раз то, что мне сейчас нужно.

Выхожу из кабинета и подхожу к двери, ведущей в нашу тренировочную зону. Прикладываю ладонь к биометрическому замку, он со щелчком открывается, и я направляюсь по коридору к ее комнате.

Распахиваю дверь, бесшумно вхожу и становлюсь в углу, наблюдая.

Она лежит, свернувшись калачиком, на боку, наполовину прикрытая тонким одеялом. Постепенно приходит в себя: шевелится, чаще дышит. Вижу, что она уже просыпается, но притворяется спящей. На ее лодыжке металлический наручник, прикрепленный к цепи, ввинченной в пол. К стене прикручены кольца, с потолка в центре комнаты свисает цепь, а в полу — решетка. Здесь есть раковина, шланг и шкаф, полный различных игрушек и инструментов. Окон, конечно, нет. Теперь ее мир погрузился во тьму.

После того, как мы с Пашей убили ее отца и взорвали их квартиру, Аня и ее няня Маша исчезли. Целый год мы не получали о них никаких известий, а потом время от времени начала всплывать информация об Ане, но ни слова о Маше. Возможно, жизнь в бегах оказалась непосильной для нее — в конце концов, Маше уже за восемьдесят. Или было. А может... У меня есть еще одна теория, почему Маша могла исчезнуть, но я выбрасываю эти мысли из головы. Сейчас не до этого.

Несколько раз мы наступали Ане на пятки. Поступали сообщения, что ее видели в Монтане, Аризоне, Нью-Мексико... но каждый раз, когда мы совершали налет, она уже смывалась.

Аня мастерски скрывалась, но никто не может прятаться от нас вечно. Мы всегда находим способ.

Скептически осматриваю ее. Она похудела, но ее тело по-прежнему великолепно. Я раздел ее, когда она была в отключке, любовался изгибами, пока надевал на нее футболку и нижнее белье. Знакомый жар, что ощущаю при виде нее, разливается венам и устремляется к члену. Наконец, я познал ее тело, каждый его дюйм. Хотя и не так, как надеялся.

Она ворочается, и я пользуюсь моментом, чтобы настроиться — таким образом, чтобы заставить женщину подчиняться любым приказам. С каждой новой партией женщин мне приходится подавлять любые проблески сострадания и человечности. Я заставляю себя сосредоточиться лишь на шагах, необходимых для достижения цели, — превратить человека с надеждами и мечтами в покорную секс-рабыню, принимающую новую судьбу.

Я Бригадир чикагской Братвы, руковожу всеми нашими операциями здесь. Занимаюсь контрабандой оружия, наркотиков и краденых произведений искусства, но в прошлом году отчим также поручил мне ломать женщин. Не та работа, на которую я бы согласился добровольно; возможно, именно поэтому он и поставил меня на это место. Сводный брат постоянно приседает ему на уши, в попытке сместить меня своими ядовитыми речами.

В другой комнате еще три девушки. Одна из них — лучшая подруга Ани, Раиса. Изначально мы планировали выставить их на аукцион, но только что получили очень выгодное предложение. Раиса, Татьяна и Зоя, все девственницы, будут проданы одному покупателю, как только мы их обучим должным образом. Это поручено Александру, начальнику моей службы безопасности. Он прирожденный садист, для него это лучше солидной рождественской премии. На самом деле, когда дело доходит до обучения, я позволяю ему выполнять большую часть тяжелой работы. Мне это ненавистно, а ему нравится.

Что касается Ани — она вся моя. И боюсь, что она не сломается. Знаю, какими в таком случае будут последствия — и для нее, и для тех, кто мне дорог, — так что не могу этого допустить.

Подхожу к ней очень тихо, чтобы она не услышала приближения, и срываю одеяло. Она испуганно вскрикивает.

— Доброе утро, Аня, — говорю, когда она переворачивается и садится. Цепочка на ее лодыжке позвякивает.

Она смотрит на меня, щурясь от тусклого освещения и глубоко дыша. Она вообще не смотрит по сторонам, когда большинство девушек в подобной ситуации лихорадочно крутят головами в поисках двери, окна, любого пути к спасению, которого нет. Цепляясь за ориентиры, они пытаются вернуть часть власти в свои руки, и это одна из причин, почему я всегда приглушаю свет.

Но она просто смотрит мне прямо в лицо. Это нервирует.

Аня прочищает горло.

— Костя. Это действительно ты. Думала, мне это приснилось.

Ухмыляюсь, глядя на нее сверху вниз, твердо решив не позволить ей залезть мне под кожу.

— Так я твой возлюбленный из снов?

Ее огромные глаза печальны и покорны.

— Когда-то был. Когда-то я любила тебя.

Ах, к этому я привык. Эмоциональные манипуляции. Все девушки пытаются.

— Позволь сэкономить тебе время. Я не тот мужчина, которого ты думала, что знаешь. Я здесь только для обучения. Когда закончу, отправлю тебя на аукцион.

Она с отвращением поджимает губы.

— Я слышала, что ты теперь обучаешь женщин. Только не хотела в это верить. Твоя мать знает, чем ты занимаешься? А сестра?

Думал, что ничто не сможет пробить мою броню равнодушия, но ее презрение режет глубоко.

— Если еще раз заикнешься о них, я засуну тебе в рот кляп до конца твоего пребывания здесь. Поняла?

Она напрягается, но взгляд по-прежнему вызывающий. Это изменится.

— Да.

Я делаю это ради матери и младшей сестры.

Мой отчим, некогда такой примерный семьянин, теряет терпение по отношению к ним. У матери какое-то загадочное заболевание, которое врачи не могут диагностировать. Головокружение, усталость, слабость. Она уходит в себя. Впрочем, пока отчим обращается с ней относительно хорошо: не отправил в какую-нибудь лечебницу, а нанял медсестер, которые круглосуточно ухаживают за ней.

Но, если я его разочарую, все изменится.

А Елизавете уже пятнадцать, осталась всего пара лет до того, как отчим подберет для нее мужа.

Он тонко намекнул, что существуют разные варианты: если буду следовать приказам, ее выдадут за человека с хорошей репутацией, близкого ей по возрасту. Если же нет...

Но я не вправе жаловаться на задачи, которые ставят передо мной. Мой отец был членом Братвы, и я пошел по его стопам. Это был мой выбор. Эта жизнь дает большие привилегии, но за них приходится дорого расплачиваться.

В том числе собственной душой.

Качаю головой, чувствуя, как меня захлестывает отчаяние.

— Зачем ты вернулась? — зло требую я, проводя ладонью по волосам. — Зачем так рисковала? Ты же знала, что мы сделаем, если поймаем тебя.

Ее глаза светятся бесконечной печалью.

— На самом деле, я думала, ты меня убьешь.

Горько усмехаюсь: — Тебе следовало бы знать, что смерть — это милосердие. Сломав и продав тебя, мы донесем послание: те, кто переходит нам дорогу, будут обречены на вечные страдания.

— Не могу поверить, что ты действительно собираешься так поступить со мной, Костя. Знаю, что когда-то я была тебе небезразлична, — она пристально вглядывается в мое лицо, ища мужчину, которого когда-то знала.

— Думаешь, у меня действительно есть выбор? — ору, теряя самообладание. — Ты, как никто другой, знаешь, к чему приводит неповиновение Братве!

— А ты знаешь, что я никогда не была частью Братвы! Отец решил вести дела с вами, не я! Я никогда не просила о такой жизни, — ее слова пропитаны гневом и отчаянием.

— Зато пользовалась всеми благами, не так ли? — презрительно спрашиваю я.

— Как будто у меня был выбор. Что, по-твоему, я должна была сделать? Выбросить драгоценности, которые подарил отец? Разорвать дизайнерские платья и сказать ему, что я предпочитаю носить лохмотья? Он бы избил меня за непослушание и запер в комнате.

— Ох, бедняжка, — передразниваю я. — Ждешь, что пожалею тебя, потому что ты принимала неправильные решения? Ты могла выйти замуж за моего сводного брата и жить в роскоши. Но нет, ты решила выставить его полным дураком на публике. И посмотри, к чему это привело.

Она прикусывает пухлую верхнюю губу, но не пытается спорить. Просто смотрит на меня своими красивыми, огромными, как у лани, глазами, — снова голубыми, потому что я снял с нее линзы.

— Здесь моя подруга, — тихо говорит она.

— Да. И это тоже твоя вина, — стою и жду. На ее лице появляется выражение ужаса. Мне не очень приятно это видеть, но чем скорее я сломлю ее морально, тем легче будет нам обоим.

— Ты похитил ее из-за меня? — ее голос дрожит и срывается.

— Совершенно верно. Из-за нас она потеряла работу. Из-за нас никто не захотел ее нанять. Мы подослали к ней человека, который сказал, что в ночном клубе есть вакансия, и привел ее к нам. Вернее, это сделала ты. А когда схватили ее, распространили эту новость повсюду, потому что знали, что слухи дойдут и до тебя.

Попадание в цель. Ее глаза влажные, она отворачивается, отчаянно моргая, потому что слишком горда, чтобы позволить мне увидеть ее слезы.

Ее плечи опускаются, и она смотрит на меня в полном отчаянии. Это хорошо; я пробил брешь в ее броне.

— Если всех нас должны продать, почему я не с ней?

— Потому что ты всегда была смутьянкой. Лидером. Попыталась бы организовать побег, забила бы головы других девушек глупыми идеями и замедлила бы их обучение.

К тому же, не уверен, что смог бы спокойно наблюдать, как Александр возится с ней. Я позволю ему провести часть обучения, но всему есть пределы. Хочу, чтобы она была только моей, даже если это только на время подготовки.

— Могу я хотя бы увидеть ее? Попрощаться? — теперь ее голос мягкий, умоляющий. Она все еще не понимает.

Издаю резкий смешок: — Ты совсем дура? Твои желания и потребности больше не имеют значения. И никогда не будут. Теперь ты не человек, а вещь, которую используют. И остаешься в живых, только пока полезна.

Она кусает губу и ерзает на матрасе, хмуро глядя в стену.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — приказываю я, но ее глаза упрямо устремлены вникуда.

Опускаюсь перед ней на колени, хватаю за подбородок и поворачиваю ее голову, вынуждая встретиться со мной взглядом. Нужно, чтобы она поняла, что даже малейший акт неповиновения не сойдет с рук.

— Скажу это лишь раз. Я делаю то, что необходимо, и не позволяю чувствам встать на пути долга. Моя задача — подготовить тебя к продаже. А ты должна быть очень хорошей девочкой и беспрекословно подчиняться. Ради своего же блага.

В ее глазах вспыхивает гнев, она изо всех сил пытается отдернуть подбородок из моей хватки. Хватаю ее за волосы и жестко удерживаю голову на месте.

Стараюсь смягчить голос: — Если будешь сотрудничать и покажешь, что можешь быть хорошей, покорной рабыней, то, возможно, привлечешь внимание доброго хозяина. Но если станешь сопротивляться, как думаешь, какой мужчина захочет тебя? Тот, кому нравится ломать женщин. Так что, пожалуйста, Аня, хоть раз в жизни поступи разумно.

И это последний раз, когда могу позволить себе быть с ней помягче. Я объяснил, что нужно сделать, чтобы пройти через это; ей решать — следовать моему совету или нет.

Отпускаю ее и встаю.

— Обучение начинается прямо сейчас. Никогда не называй меня по имени. Исключительно — «сэр». Говори только тогда, когда к тебе обращаются. Ослушаешься — наказание будет суровым и незамедлительным. Теперь сними футболку и трусы, чтобы я мог сфотографировать тебя для наших покупателей.

— Ты хочешь, чтобы я что?

— Давай! — рявкаю я.

Ее глаза пылают гневом. Да, вот и прежняя Аня. Уже пришла в себя, но ненадолго.

— Пошел ты нахуй, Костя. С чего бы мне облегчать тебе работу? — она скрещивает руки на груди.

Хорошо, что она попыталась провернуть это дерьмо пораньше, и я могу сразу же приступить к наказанию.

Подхожу к стене, беру шланг и открываю кран. Ледяная вода бьет под огромным напором, и я направляю струю на нее.

— Стой! — кричит, пытаясь отползти, когда вода жгуче хлещет по телу. Но цепь резко останавливает ее. Она отчаянно мечется с одного конца матраса на другой, но я преследую ее. Понимая, что бежать некуда, Аня сворачивается калачиком, повернувшись спиной ко мне. Подхожу ближе, направляю струю прямо в лицо, и она вопит, захлебываясь, когда вода попадает в рот.

Мой разум и сердце разделились надвое, как всегда бывает, когда я наказываю девочек. Здесь нет места чувствам, и я глушу их в себе. Концентрируюсь лишь на шаге, который необходим для достижения цели, а затем на следующем.

После пары минут подобных процедур подхожу к стене и закрываю кран. Аня насквозь промокла, как и матрас, одеяло и все остальное.

Выхожу из комнаты, выключаю свет и убавляю температуру на термостате. Иду в гостиную и наливаю двойную порцию водки. Выпиваю залпом и повторяю.

Когда Аня подалась в бега, я фактически отказался от алкоголя. Выпивал только в компании, когда было необходимо, да и то немного. Это было своего рода самоистязание, отказ в утешении, в котором я так отчаянно нуждался. Но когда отчим заставил меня заняться торговлей людьми, снова начал. Это глупо, саморазрушительно, но по-другому я не справлюсь.

Когда вернусь в комнату, она сразу поймет, что я пьян.

Да и хер с ним, какая разница? Какое мне дело до того, что она думает обо мне?

Сижу у бара, размышляю и жду. Через пятнадцать минут беру большое полотенце и фотоаппарат, возвращаюсь в ее комнату, предварительно включив яркое освещение.

Воздух арктический. Она свернулась калачиком на полу, раскачивается и отчаянно растирает руки. Бросаю ей полотенце, она быстро вытирается, затем заворачивается в него, дрожа всем телом.

— Снимай футболку и трусы, — говорю я.

— М-м-можешь, п-пожалуйста, включить отопление? — ее губы посинели, а зубы стучат так сильно, что она едва может говорить.

Вместо ответа подхожу к крану в стене.

— Я сделаю это! — кричит она.

Медленно поворачиваюсь и смотрю на нее.

— Я сделаю это... что?

— Я сделаю это, сэр, — с трудом выдавливает из себя каждое слово. Быстро снимает футболку и трусики, которые с мокрым шлепком падают на пол. Она обхватывает себя руками, вцепившись в полотенце, и вся покрывается мурашками.

В голове мелькает воспоминание о том, как она раньше смотрела на меня. С надеждой и тоской.

Но теперь Аня уже никогда не удостоит меня таким взглядом. Удивительно, насколько это больно, словно острый нож вонзается в мою иссохшую, ожесточенную совесть.

Но я говорил серьезно. Я сделаю то, что должен.

Включаю камеру. Обычно я просто смотрю, а кто-то из моих парней заходит пофотографировать. Девушки, которых мы продаем, должны забыть о стыде.

Я мог бы пригласить Александра, но пока не готов к этому.

— Брось полотенце, — приказываю. Я оставил дверь открытой, чтобы впустить тепло, но она все еще дрожит и покрыта гусиной кожей с головы до ног. Ее густые темные волосы свисают мокрыми спутанными прядями.

— Ты хочешь сфотографировать меня в таком виде? — неуверенно спрашивает она.

Подхожу к ней, срываю полотенце и шлепаю по груди с такой силой, что она вскрикивает от боли.

— Ты медленно соображаешь. Я отдаю приказ, ты выполняешь. И как ты должна меня называть?

Она издает звук, похожий на сдавленное рыдание.

— Вы хотите сфотографировать меня в таком виде, сэр?

— Лучше, хотя тебе не следует задавать мне вопросов. Я сделаю много снимков. На некоторых ты будешь вся такая нарядная, а на других будешь выглядеть так, будто тебя протащили через ад. У нас есть клиенты, которым нравятся женщины обоих типов.

От выражения ее лица внутри все переворачивается. Ненависть, отвращение, презрение.

Я попал в девятый круг Ада. Застрял здесь, как и Аня, и нас уже ничто не спасет. Но мои мать и сестра... для них все еще есть надежда.

Поэтому направляю камеру на дрожащую Аню, которая обнимает себя, и нажимаю на кнопку.