Костя

Глава 8

Лежу в объятиях Кости, а он убирает волосы с моего лица и заправляет их за ухо. В комнате темно, не могу вспомнить, где мы, но это не имеет значения. Я с ним. Чувствую себя в безопасности и любимой. Знаю, как сильно он рисковал, чтобы быть здесь со мной.

— Разве ты бы не хотела, чтобы мы встретились при других обстоятельствах? — бормочет он.

Мое сердце тает от его слов. Он никогда так не откровенничал со мной.

— Каждый день своей жизни.

— Ненавижу скрывать свои чувства к тебе.

— Я тоже. Я всегда хотела тебя. С самой первой встречи.

— С тех пор, как тебе исполнилось сколько? Двенадцать?

— Да, — отвечаю искренне, — я всегда знала, что ты единственный для меня.

Его лицо становится серьезным.

— Я чувствовал то же самое. Нам не обязательно оставаться здесь, нам не нужно так больше жить. Мы сбежим.

— Правда? — дрожа от надежды, прижимаюсь к его крепкому телу. — Ты сделаешь это ради меня?

— Я бы сделал для тебя все. Ты знаешь, что я чувствую к тебе.

— Что ты чувствуешь?

— Я бы умер за тебя. Последовал бы за тобой хоть край Света. Я...

Но прежде чем он успевает произнести слова, которые вновь сделают меня цельной, прежде чем успевает сказать, что любит меня, слышу приближающиеся к нам шаги. Его губы шевелятся, но я больше его не слышу. Громкий стук отдается в ушах. И он начинает таять.

— Костя, нет! Не оставляй меня! — кричу я.

Он превращается в дым в моих руках. Я одна. Он ушел из-за меня, я каким-то образом убила его.

Меня будит удар ботинком по ребрам.

— Вставай, — рявкает грубый голос, который не узнаю. В комнате так темно, что я практически ничего не могу разобрать, но, подняв взгляд на мужчину, нависающего надо мной, вижу высокого, мускулистого блондина со злобными глазами цвета грязно-серого льда.

— Где Костя? — в панике кричу, пребывая все еще наполовину во сне. — Что с ним случилось? — я голая и пытаюсь прикрыться руками.

Мужчина бьет меня по голове наручниками.

— Единственный приемлемый ответ — «Да, сэр», — говорит с сильным акцентом.

— Да, сэр, — выдавливаю из себя.

— И опусти свои чертовы руки, — подчиняюсь, ненавидя, как он пялится на мое обнаженное тело.

Мужчина держит сэндвич и бутылку воды. Я ужасно голодна. Костя так надолго оставил меня одну. Не знаю, сколько я здесь пробыла. Одну ночь или две? Без окон сложно определить.

Мужчина наклоняется и кладет сэндвич на пол.

— Ешь, но без рук.

Учащенно моргая от негодования, наклоняюсь, касаясь его губами. Он наступает на половину сэндвича, раздавливая его.

— Ты не сказала «спасибо», избалованная американская сучка.

Смотрю в пол, но стараюсь говорить ласково и покорно: — Спасибо, сэр.

Он убирает ногу, и я лихорадочно съедаю чистую половину сэндвича так быстро, как только могу.

— Доедай остальное. Мы здесь не разбрасываемся хорошей едой.

Заставляю себя съесть ту часть сэндвича, по которой он потоптался, она с грязью и мелкими камешками. Желудок бунтует от отвращения, и я борюсь с рвотой. Затем он протягивает мне бутылку воды.

— Спасибо, сэр, — пью быстро, руки трясутся. Он выхватывает бутылку, не дав напиться, но я успела проглотить хотя бы половину.

— Ну, надо же. Американская шлюха способна усвоить простые команды, — издевается он. Молю Бога, чтобы он не стал моим учителем на постоянной основе. По крайней мере, если я подчинялась Косте, надо мной не издевались.

Он подходит к шкафу и возвращается с повязкой на глаза, ошейником и поводком. Затем шлепает меня повязкой по лицу.

— Надевай.

— Да, сэр, — натягиваю повязку, стараясь, чтобы голос звучал смиренно и не вызывающе.

Теперь я полностью проснулась, сердце бешено колотится в груди. Появление нового человека пугает и дезориентирует. Вот почему Костя это сделал. Он будет и дальше подкидывать неприятные сюрпризы, чтобы лишить меня надежды и выбить из равновесия. Ведь даже толика самоуверенности — уже угроза для него.

Мужчина отстегивает мою лодыжку, а затем затягивает ошейник на шее. Меня выводят из комнаты, и когда мы оказываемся в коридоре, мужчина резко дергает за поводок. Спотыкаюсь и чуть не падаю, а он дергает снова, да так сильно, что я практически задыхаюсь.

— Я выполняю все ваши требования! — протестующе кричу я. — Вам не нужно этого делать! Сэр!

— Знаю. Просто меня это забавляет.

Затем ощущаю вспышку боли в правой ягодице, он шлепает так сильно, что слезятся глаза.

— И никогда не смей говорить, пока к тебе не обратятся.

— Да, сэр, — приходится собрать всю волю в кулак, чтобы выдавить из себя эти слова.

Меня тащат через весь дом, я ударяюсь о мебель, спотыкаюсь и задыхаюсь. Наконец, меня вталкивают в дверной проем. С глаз срывают повязку, и мужчина пихает меня в спину, выталкивая на середину комнаты.

Щурюсь от яркого света. Комната оборудована как фотостудия: есть стойка-вешалка с облегающими платьями, еще одна с обувью и камера на штативе, направленная на белый экран.

Раиса уже была здесь? С каждым днем, проведенным в этом месте, я все больше теряю надежду.

Снова моргаю, глаза постепенно привыкают к яркому освещению. В дальнем конце комнаты находится мини-салон красоты. Флаконы с краской, бигуди и фены аккуратно расставлены на полках. Возле раковины находится туалетный столик и зеркало с подсветкой.

Оглядев комнату, понимаю, что мы не одни. У парикмахерского кресла стоит женщина и смотрит на меня, омерзительно ухмыляясь. Мне противно от того, что она сотрудничает с этими животными. Ее волосы цвета пепельного блонда коротко пострижены и выпрямлены утюжком. Она красива, но ее красота заскорузла, что говорит о годах пьянства и, вероятно, курения, учитывая слабый запах сигаретного дыма, доносящийся до меня. Даже густой слой тонального крема не может скрыть испещренными угрями щеки.

Раздаются шаги. В комнату входит Костя и кивает мужчине с холодными глазами, который притащил меня сюда.

— Можешь идти, — говорит он.

Мужчина уходит, не оглянувшись, а я провожаю его ненавидящим взглядом. На бедре, боку и ребре пульсируют новые синяки от ударов о мебель, в которую он меня швырял.

Костя стремительно пересекает комнату и хватает меня за подбородок, запрокидывая голову так сильно, что сводит шею.

— Мне не нравится выражение твоего лица. Ты не имеешь права злиться на меня или моих людей, Аня. Позволь внести ясность. Будущее моей семьи зависит от того, смогу ли я сделать из тебя маленькую послушную секс-куклу, готовую ползти за любым хозяином. Я не могу помочь тебе, но могу спасти мать и сестру, и я сделаю все, что, блядь, потребуется, чтобы подготовить тебя к этому аукциону. Ясно?

Всматриваюсь в его глаза, отчаянно желая хотя бы мельком увидеть мужчину, которого, как когда-то казалось, я любила.

— Неужели ты не можешь спасти хотя бы Раису? Тогда все обрело бы смысл.

— Ты что, не понимаешь? — похоже, он расстроен моей глупостью. — Ее продажа — часть твоего наказания.

Слезы наворачиваются на глаза и повисают на ресницах. Он отводит взгляд, и я чувствую толику удовлетворения среди боли, страха и ненависти. Он больше не может смотреть мне в лицо. Хорошо.

— Ты будешь сотрудничать со стилистом, — нахмурившись, говорит он. — Она сделает тебе прическу, макияж и подготовит к фотосессии. Не хочу, чтобы ты даже косо смотрела на нее, ты меня понимаешь?

В голове зарождается идея. Я достаточно хорошо знаю Костю, чтобы у этой затеи был шанс на успех. Меня ждет океан боли, но, возможно, я получу то, чего хочу. И после всего, что натворила, после всех страданий и потерь, которые я навлекла с тех пор, как осмелилась отклонить предложение руки и сердца мужчины из Братвы, я заслуживаю всего, что со мной произойдет.

Часть меня хочет рассказать Косте, как дорого я поплатилась за ту историю с Братвой, ведь это причинило бы боль и ему. Но еще не время. Сейчас необходимо думать и действовать стратегически.

— Неужели я совсем ничего не могу сделать для Раисы? — тихо спрашиваю я. — Я на все согласна, буду сотрудничать, сделаю все, о чем ты попросишь, только отпусти ее.

— Я не буду объяснять снова. С каких пор у тебя проблемы со слухом? — он сердито смотрит на меня и вылетает из комнаты. У меня все еще есть власть над ним. Костя должен быть здесь, следить за мной, но чувство вины гонит его прочь.

Стилист указывает на вешалку с платьями.

— Надень что-нибудь. Выбери платье, которое подчеркнет твои сиськи. Хотя погоди, тут же все такие, — усмехается она.

Мысленно добавляю ее в список людей, которых с радостью прикончу, и снимаю с вешалки короткое розовое платье, едва прикрывающее промежность, декольте которого доходит до пупка.

— Иди сюда. Пора приукрасить тебя для покупателей, — насмехается она.

— Как ты можешь радоваться, что помогаешь отправлять женщин на изнасилования и пытки? — требую я.

— Потому что я не одна из вас, и мне очень хорошо платят.

Ладно. Пора привести план в действие. Сыграем в долгую. Подхожу к ней практически вплотную и окидываю взглядом с головы до ног.

Она отступает на шаг.

— На что ты, блядь, уставилась? — спрашивает она, теперь уже немного неуверенно.

— На использованный кусок мусора.

Она напрягается и пытается выпрямиться. Я на добрых три дюйма выше, у меня очень подтянутое, мускулистое тело и вид «лучше не связывайся со мной», который невозможно подделать. В драке я могла бы вырвать ей язык и скормить его ей же.

— Усаживай свою задницу в кресло, не то расскажу Косте, что ты хамишь.

— Расскажу Косте, — передразниваю я. — Что ж, в таком случае у тебя должно быть что-то стоящее, — отвожу кулак и бью ее, ломая нос. Рука горит и пульсирует от боли, но оно того стоит.

Прежде чем она успевает закричать, наношу удар снова, на этот раз в живот. Она сгибается пополам, задыхаясь.

— Костя! Александр! Помогите мне! — хрипит она, сплевывая кровь.

С грохотом опрокидываю столик, стоящий рядом с парикмахерским креслом. Вбегают Костя и тот блондин.

Костя хватает меня за волосы и оттаскивает.

— Убирайся, — рявкает он блондину, которым, должно быть, является Александр. Тот бросает на меня убийственный взгляд и помогает пошатывающейся женщине выйти из комнаты.

Костя смотрит на меня, на его лице написано отчаяние.

— Аня, зачем? — спрашивает он, его голос хриплый, почти нежный. — Неужели ты не понимаешь, что мне теперь придется с тобой сделать?

Мы снова в ее комнате. Она болтается на цепи, свисающей с потолка, кончиками пальцев едва касаясь пола. Волосы падают ей на лицо, по щекам текут слезы, но в глазах по-прежнему пылает вызов.

Сжимаю рукоять плетеного кожаного хлыста так сильно, что рука немеет. Красные полосы пересекают ее пышную грудь, плоский живот. А платье, превратившееся в лохмотья, валяется на полу.

Она самая сильная женщина, которую я встречал, и прямо сейчас я безумно хочу, чтобы это было не так.

— Зачем ты меня испытываешь? — кричу я. — Как думаешь, что произойдет, если я отправлю тебя на аукцион, когда ты ведешь себя как маленькое избалованное отродье?

— Я ненавижу тебя! — орет она, охрипнув от криков, которые вырываю из ее горла. — Знаешь почему?

— Мне плевать. Извинись! Умоляй меня о прощении!

Снова заношу хлыст, и она бьется в цепях, судорожно дрыгая ногами.

— Я ненавижу тебя, потому что ты обманул меня! — слезы текут по ее щекам. — Я думала, ты настоящий мужчина, Костя. Думала, ты самый сильный мужчина, которого я когда-либо знала! Но на самом деле ты трусливая маленькая сучка! Стоит Егору щелкнуть пальцами, и ты уже пританцовываешь перед ним, как шлюшка!

Замахиваюсь, стегая хлыстом по груди, и она визжит так громко, что звук эхом отражается от стен.

Слезы боли катятся по ее щекам. Она тяжело дышит, смотря мне прямо в глаза.

— Я влюбилась в тебя, Костя. Ты был единственным мужчиной, которого я когда-либо любила. Но ты ведь совсем не мужчина, не так ли?

Ее слова не должны иметь надо мной никакой власти, но каждое слово — кинжал прямо в сердце. Она любила меня. И, думаю, что я любил ее. Возможно, до сих пор люблю. Я должен был бороться за нее.

Теперь единственный способ хоть как-то уберечь ее — это должным образом обучить, потому что, если она будет вести себя на аукционе подобным образом, мы оба трупы.

— Извинись! — замахиваюсь и бью со всей силы. Хлыст со свистом рассекает воздух, рисуя алую полосу на животе. Ее крик — смесь ярости и боли.

— Я ненавижу тебя, Костя!

— Хорошо! Так и должно быть, потому что я сломаю тебя и продам, блядь, как кусок мяса! Извинись! — снова взмахиваю хлыстом. Все ее тело сотрясается в конвульсиях.

Я больше так не могу. Чувствую, как силы стремительно покидают мое тело. Руки дрожат. Что это, блядь, за чертовщина?

— Ты слабак! — орет она во всю глотку. — Ты боишься отчима! Даже не можешь заступиться за собственную мать!

Подкрадываюсь к ней сзади и трижды полосую по спине, оставляя пылающие багровые отметины. Ее тело неистово дергается, и каждый раз она вскрикивает. Сколько еще она сможет продержаться? Неужели заставит меня забить ее до смерти?

Обхожу вокруг, оказываясь перед ней, и придвигаюсь вплотную к ее лицу.

— Извинись!

Аня висит, задыхаясь, и сердито смотрит на меня опухшими от слез глазами.

— Отчим обращается с твоей матерью как с дерьмом, ты знаешь об этом? И ты просто позволяешь ему! Он избивает ее за закрытыми дверями, всем давно это известно, ты, киска!

Отшатываюсь. Знаю, что она лжет, просто чтобы добраться до меня. Отчим суров и строг, как любой мужчина Братвы старой закалки, но он никогда бы не поднял руку на маму.

Она бы сказала мне, если бы он действительно подвергал ее физическому насилию.

Не так ли?

Будь проклята Аня за то, что посеяла сомнения в моей голове.

В любом случае, не могу позволять ей так разговаривать со мной. Иду к шкафу, хватаю кляп и с силой запихиваю ей в рот. Она мотает головой из стороны в сторону, но мне удается застегнуть его. Она уничтожает меня взглядом, а я умираю внутри. Почему вообще позволяю ей добраться до меня?

Как я смогу ее продать?

Подхожу к ней сзади и хлещу по ягодицам. Отвращение к самому себе захлестывает меня, как огромная волна грязи, и я отшатываюсь назад, чувствуя, как накатывает головокружение.

Не могу заставить себя выпороть ее снова. Просто не могу. Есть и другие вещи, которые мог бы с ней сделать: пытать водой, заставить танцевать на электрической плите, похоронить заживо. Мог бы воспользоваться ножами: знаю, как это сделать, не оставляя шрамов. Покупатели бы никогда не заметили повреждений.

Но я не стану. Никогда не сделаю с ней ничего подобного. И впервые не позволю Александру.

Опускаю хлыст и ослабляю цепи. Она падает на колени, сотрясаясь всем телом от приглушенных рыданий.

У нее закладывает нос, а кляп мешает дышать ртом.

Просто стою, позволяю ей почти минуту хватать ртом воздух, прежде чем вынимаю кляп. Аня, задыхаясь, оседает на пол.

— Не. Испытывай. Меня, — выплевываю каждое слово, собирая остатки воли в кулак. Затем тащу ее к кровати и приковываю цепью за лодыжку.

Выхожу из комнаты, выключая свет.

Знаю, что она делает. Пытается доказать, что у меня на самом деле нет сил наказать ее. В этом раунде победа за ней. Но я не могу допустить повторения.