Костя

Глава 20

Я велел Леониду переехать из коттеджа в дом, чтобы заменить Александра. Александр в панике. Последние пару дней он несколько раз писал мне, моля о прощении. Но прекратил после того, как я ответил, что если он напишет мне еще хотя бы раз, я найду его и живьем шкуру спущу.

Никогда не забуду выражение дикого ликования на его лице, когда он хлестал Аню. Явное свидетельство возбуждения.

Знаю, что буквально уничтожил Александра, и он может предать меня. Может позвонить отчиму и рассказать все, тогда я труп. Но я также знаю, что он никогда этого не сделает. У Александра, как и у всех в Братве, есть моральный кодекс. Моральный кодекс, который не понять постороннему, но если ты даешь клятву верности, она на всю жизнь.

Это то, с чем сейчас борюсь сам, потому что то, что я делаю, может быть расценено как предательство. Я давал клятву перед Старейшинами. С гордостью пошел по стопам отца. Но мой отец никогда не торговал женщинами. А мне и в страшном сне не могло привидеться, что Егор попросит меня о чем-то таком.

Но в то время я уважал Егора. Думал, он боготворит мою мать — и, вероятно, так оно и было, когда я давал клятву. Мне было двадцать, после смерти отца прошло четыре года. Они были женаты всего несколько лет, и она была красива, элегантна, стремилась нравиться. Со временем, кажется, блеск угас. А отчим никогда не был из тех мужчин, которые любят; он лишь жаждал обладать. Покупал и продавал автомобили, дома и часы стоимостью в миллионы долларов, но от жены так легко не мог избавиться. Братва по-своему очень традиционна. Развод сродни поражению.

Так что он застрял с женщиной, которая уже не молода и приелась. Она нужна ему лишь в качестве разменной монеты, с помощью которой можно контролировать меня.

А я оказался в плену жизни, которой никогда не желал. Сочувствую Михаилу: он, как и я, подписался на образ жизни с определенными правилами и ожиданиями, а затем правила изменились. Когда вступали в Братву, мы не ожидали, что будем торговать женщинами.

Сколько бы ни ломал голову, я не вижу выхода. Мужчины, что следят за сестрой, готовы в любой момент вломиться в лагерь и забрать ее, но это равносильно объявлению войны отчиму. И у меня нет ни малейшей возможности вытащить маму из особняка. Повар и пара пожилых горничных по-прежнему верны мне, но они бесполезны против армии телохранителей, окружающих дом.

А мама все еще находится в отрицании. Если скажу, что, по моему мнению, отчим отравлял ее или делал что-то, от чего она болела в течение последнего года или около того, не думаю, что она поверит. Все ее существо заточено под брак. Если мама уйдет от мужа, то будет чувствовать себя так, будто потерпела неудачу в своем единственном предназначении. Так что даже если попрошу своих людей помочь ей сбежать, скажем, во время шоппинга, она не согласится и сразу помчится обратно к отчиму.

Аня потихоньку восстанавливается, ходит по дому, хромая и морщась от боли при каждом движении. Краснота в местах ударов понемногу спадает, и думаю, что все заживет, практически не оставив шрамов. Я купаю ее, промываю раны, приношу еду и делаю все, что в моих силах. Даже сижу рядом и смотрю с ней дурацкие романтические комедии.

— Теперь ты знаешь, что это настоящая любовь, раз я терплю все это дерьмо, — говорю ей на третью ночь после порки. Наклоняюсь и доливаю себе водки. Ее стакан еще наполовину полон, она возится с ним уже целый час.

Ее смех звенит, как серебряные колокольчики. У нее самый красивый смех. Почему я не замечал этого раньше? Наверное, потому что у нее было не так уж много поводов искренне смеяться, по крайней мере, рядом со мной.

— Да брось. Я же смотрела с тобой эти военные боевики и не жаловалась.

— Но они занимательные. И это не чистая фантазия, в отличие от вот этого, — указываю на экран, где мужчина врывается в церковь, чтобы признаться в любви девушке своей мечты, пока та не успела выйти замуж за занудного неудачника с благими намерениями.

— Ты бы не ворвался в церковь, чтобы помешать моей свадьбе? — она притворяется обиженной.

— За кого ты там замуж собралась? — возможно, это звучит более угрожающе, чем я планировал. Ее глаза расширяются от удивления, а затем она смеется.

— Немножко ревнуешь?

Одна мысль о том, что кто-то другой смеет прикоснуться к ней, заставляет мои внутренности кипеть от ярости.

— Ревную и сильно. Да поможет Бог любому другому мужчине, к которому ты проявишь интерес.

Ее улыбка печальна и задумчива.

— Всегда был только ты, Костя.

«Ну, она не девственница, значит, у нее был кто-то еще, по крайней мере, один раз», — с горечью думаю про себя. Но я не вправе поднимать эту тему. Она практически умоляла меня пригласить ее на свидание, а я стоял в стороне, как последний трус, и позволил отчиму и Паше все испортить.

— Как Раиса? — неожиданно спрашивает она. — Ты уже придумал, как вытащить ее оттуда? Я бы с радостью помогла тебе разработать план, — знаю, она весь день умирала от желания узнать. Вчера она несколько раз уже интересовалась об этом, но я постоянно менял тему.

— Все еще работаю над этим, — коротко отвечаю я. По правде говоря, я начинаю немного беспокоиться. Сегодня, как и вчера, пытался дозвониться до Мориса и оставил сообщение. Он мне не перезвонил. Знаю, что после покупки новых девушек, он пропадает с радаров, но с ним, по крайней мере, всегда можно было связаться по телефону.

С другой стороны, полиция еще не заявлялась, значит, девушкам не удалось сбежать. Если бы это случилось... что ж, Раиса знает, кто я. Впрочем, они не имеют понятия, где находится этот дом, да и собственность оформлена не на меня. Даже если приедет полиция, меня уведомят задолго до того, как они войдут. Комната, где держали девушек, как и всегда, была тщательно продезинфицирована — никаких следов их пребывания не осталось.

Хорошее настроение Ани улетучивается. Она хватает стакан и осушает его, затем наливает еще и делает очень большой глоток.

— Ты принимаешь обезболивающие, тебе не стоит много пить. Вредно для печени, — указываю я.

Она искоса смотрит на меня.

— Посмотрите-ка, и кто мне это говорит.

— Я не принимаю обезболивающие, — ага, как будто это меня бы остановило.

— Мы оба знаем, что шансы прожить достаточно долго, чтобы болезни печени стали для меня проблемой, ничтожно малы, — Аня угрюмо пожимает плечами.

И снова она со своим странным фатализмом. Аня уже повторяла несколько раз, что ее жизнь ничего не стоит, что за нее не стоит бороться, что она не рассчитывает долго прожить. Почему?

— Что заставляет тебя так думать? Что, если я найду способ убедить отчима, и он позволит мне оставить тебя? — спрашиваю я.

— Дело не только во мне. Раиса, девочки... и аукцион, — она допивает остатки водки, — его проводят на старом складе к западу от Чикаго, да?

Господи. Сначала я должен спасти ее, потом ее лучшую подругу и других девушек, а теперь она хочет прикрыть этот долбаный аукцион? И как, черт возьми, она узнала о складе?

Полагаю, так же, как и о Раисе. В нашем мире полно сплетен и утечек информации. Она выросла в Чикаго, пользовалась большой популярностью в русской общине и всегда умела добывать информацию.

— Склад окружен вооруженной охраной, — предупреждаю я, — что бы ты ни задумала, не делай этого. Умереть за благородное дело — одно. Но одной попытаться напасть на этот склад? Ты ведь об этом думаешь, не так ли?

— Что-то вроде того, — уклончиво отвечает она.

— Они пристрелят тебя раньше, чем ты приблизишься к дверям хотя бы на сотню футов. Это самоубийство. Этим ты ничего не добьешься. И если думаешь сообщить в полицию, можешь даже не пытаться. У нас есть свои люди внутри системы, поэтому информация распространится быстрее, чем копы успеют подъехать к зданию.

Она снова тянется к бутылке водки, а я отодвигаю ее подальше.

— Я люблю тебя, Аня. И не могу позволить отправиться на эту самоубийственную миссию.

— Я тоже тебя люблю, — но ее голос такой тихий и грустный. Почему Аня чувствует такую безысходность? Она что-то скрывает от меня, и я не знаю, как заставить ее открыться. С другой стороны, Раису и девочек все еще держат в плену, вполне логично, что она мне не доверяет. Может, если найду способ освободить их, она, наконец, со мной поделится.

— Я разберусь с этим, хорошо? — потираю лицо руками. — Ты можешь просто дать мне немного времени? Я пытаюсь придумать способ убедить маму уйти от отчима.

Похоже, мои слова не производят особого впечатления. Хочу расспросить ее подробнее о том, что она знает о складе, когда звонит телефон.

Хватаю его и морщусь, видя, что это Диего. В последнее время это может означать только плохие новости.

Беру трубку и выхожу из комнаты, чтобы поговорить с ним наедине.

— У твоего отчима совсем крыша поехала, — говорит он. — Он позвонил Джоуи и сказал, что мы на его территории и что теперь ты крышуешь всю Миллер-стрит, — на Миллер-стрит полдюжины ресторанов, которые находятся под протекцией мафии. И, конечно же, Егор не соизволил поставить меня в известность.

— Привет, Диего, рад тебя слышать. Как поживают жена и дети?

— Мы не мою семью обсуждаем. Ты у нас в долгу, и ты сам на это подписался, — говорит он. — Пришло время платить. Я могу дать тебе день-другой на подготовку, но потом ты должен разобраться с проблемой.

Он имеет в виду убийство Егора. И, Боже милостивый, как же я этого хочу. Будь на кону только моя жизнь, я бы рискнул, но сейчас от меня зависит столько людей. К счастью, есть альтернатива.

— Позволь мне приехать к тебе домой, чтобы мы могли поговорить лично, — отвечаю я.

— Лучше встретимся в моем баре. Через час, — и он вешает трубку.

Беру с собой Михаила, а Леонида оставляю дома охранять Аню. Диего, Кармело, Рокко и Клаудио ждут меня в Capri. Это грязный дайв-бар в захудалом районе центра Чикаго, посещаемый только мафией.

Диего не в духе, но, когда мы с Леонидом устраиваемся напротив него за столом в частной комнате для переговоров, меня уже ждет двойная порция водки. Печально, что они так хорошо меня знают.

— Мне кажется, ты хочешь увильнуть от нашего соглашения, — обвиняющим тоном говорит Диего.

— Я сдержу слово. Но я тут поспрашивал и, кажется, наконец-то понял, что ты имеешь против Тиберио и Джоуи. Насколько я понял, именно они послали твоего отца на плохо спланированную операцию по ограблению банка, что привело к его смерти. И вскоре после этого умерла твоя мать.

На лбу Диего углубляются складки морщин, а в глазах вспыхивает гнев.

— Это не имеет значения, Костя. На данный момент я не могу открыто выступить против них. Попросить тебя убить их — все равно что сделать это самому.

— А что, если бы у тебя было что-то на Джоуи Эспозито, что уничтожило бы его? И позволило бы заодно избавиться и от Тиберио?

Он нетерпеливо фыркает: — А что, если бы из твоей задницы выскочило стадо единорогов? Потому что это столь же вероятно.

— Я, блядь, совершенно серьезен. Я поручил своим людям кое-что проверить в родном городе Джоуи Эспозито, на Сицилии.

Он откидывается на спинку стула, скрещивая руки на широкой груди.

— Слушаю.

— Я смогу рассказать тебе все послезавтра, — заверяю его, — но мне нужно, чтобы расческу и зубную щетку Джоуи доставили мне сегодня вечером или самое позднее завтра с утра. И если полученная информация тебя не удовлетворит, я уберу отчима. Лично, если потребуется. А пока назначь встречу с Джоуи через два дня.

— Послезавтра. Доверюсь тебе в этом, — говорит Диего.

— В среду ты будешь очень счастливым человеком, — уверяю его с большей уверенностью, чем чувствую на самом деле.