Краткое повествование

Глава LII. О том, как Ибрагим-хан чествовал нас за своим столом утром и вечером, а на следующее утро облачил в дорогой халат

И два дня спустя [Ибрагим-хан] вновь пригласил нас для чествования. И ибо у персов принято приглашать человека, которому оказывают честь, в полдень, [в час], который они называют чашт, на обед, а вечером — на ужин и так, чествуя нас обедом и ужином и посадив с собою, он обрадовал нас. Были вместе с нами на ужине ереванский мирза Кязум, калантар Меликджан, нахичеванские именитые лица, то есть господин Аствацатур, Харисимос и господин Степан. И в два часа ночи [Ибрагим-хан] отпустил нас, и мы пошли в свое жилище с большой радостью.

А на другой день он вновь пригласил и облачил [нас] в хила: меня — в златотканную накидку с удивительной каймой. Об этом некоторые говорили и уверяли меня, что только шах или вали могут носить [хила] такого покроя. Мирза, калантар и трое вельмож [получили] по златотканной кабе, по поясу и меховой накидке; мы облачились [в хила] в доме мирзы, затем пошли к [Ибрагим-хану] на селам. И он вновь много говорил с нами, [давал] приказания, обнадеживал. И снова с любовью шутил со мной так, что я не могу изложить на бумаге. И затем я сказал: «Хан мой, ты должен даровать мне несколько нужных рагамов, подобно твоему родному [брату] Валинемату». И он тотчас же повелел мирзе: «Быстро, поспешно исполни все, что попросит халифа, в соответствии с его просьбой и желанием, дабы они уехали».

Мирза пригласил меня к себе для чествования. И исполнив их просьбу, мы пошли к нему на обед и ужин. И у нас зашла речь и была беседа о событиях в Мугани. Он сам стал молить и просить говоря: «Вина моя была в том, что не смог узнать тебя, а особенно [виноваты] мои слуги, ввергшие меня в беду». Около него сидел его 15-летний сын, который только что прибыл из Хорасана. [Мирза] положил руку на голову своего единственного сына: [поклялся] великой клятвой, говоря: «В сердце моем и в мыслях моих нет никакой ненависти к тебе или зависти. И молю тебя, чтобы и ты забыл [о происшедшем] и молил за меня Ибрагим-хана, а также написал бы Валинемату, проявил бы добросердечие и заступился [за нас]». Так, надломив хлеб, мы помирились, а остальное поручим богу, ибо сказано в [притчах] Соломоновых: «Если он[52] говорит и нежным голосом, не верь ему, потому что семь мерзостей в сердце его»[53].

После этого я попросил написать 13 рагамов, некоторые в стиле рагамов, данных Валинематом, некоторые же [по поводу] некоторых новых просьб о монастырях, духовных лицах, о земле и рай'ате.

И после того, как мы провели 16 дней в Тавризе, [Ибрагим-хан] отпустил нас. И приехавшие со мной поспешно уехали; я же провел [в Тавризе] еще 3-4 дня, а затем и я выехал из Тавриза.

Глава LIII. О том, как я вернулся из Тавриза к святому престолу, как нахичеванский векил, который является наибом, чествовал нас: как мы были у него в гостях

Когда я выехал из Тавриза и доехал до берега Аракса, к переправе, наиб Нахичевана Ага-Гасан Хорасанский, муж добронравный, умный, покорный и незлобивый, [написал] послание, [в котором он выразил] любовь ко мне и поставил у переправы человека, дабы он пригласил меня в Нахичеван быть его гостем. Я ответил на это, что я — человек старый, больной — поеду в Астапатский монастырь, отдохну там несколько дней, а затем, по дороге в Ереван, заеду в Нахичеван и проведу одну ночь в гостях у него, а [затем] поеду дальше. Так оно я случилось, ибо сперва я поехал в Старую Джугу и переночевал там.

А утром отправился в Астапатский монастырь и провел там, в монастыре, 12 дней. А затем мы с господином Аствацатуром поехали в Нахичеван, который находится близ Астапата, в получасе езды; это было в субботу 20 ноября. Навстречу нам выехали нахичеванский наиб Ага-Гасан, который пригласил нас к себе в гости, а также другие мирзы и нахичеванский хан Великули, юзбаши и другие знатные [лица], более двухсот всадников; взяв нас [с собой, они] въехали в город Нахичеван.

И когда мы доехали до центра города, места, подобного театру — [здесь] с четырех сторон находились лавки, — [там было] множество зевак; хан пригласил нас в свой [дворец], чтобы оказать честь, а Ага-Гасан не позволял. Они долго спорили, сошли с коней. Хан тянул [меня] к себе, а мирза — к себе.

И как только я увидел, что нарастает ссора и они собираются поносить друг друга — ибо один из них был ханом, а другой — царским векилом, имеющим должность царского нотариуса и поставленным для наблюдения над поступлением доходов, — посему я поспешно сошел с лошади и, став между ними, умолял и, целуя их бороды, едва сумел прекратить спор. Я условился с Ага-Гасаном, говоря: «Вы братья, поэтому вам не следует из-за меня оскорблять друг друга. Я твой гость; пусть будет, как он желает, пойдем к нему, пообедаем, а затем в дом твоего высочества; если хочешь, целый месяц проведу [у тебя]».

И так убедил их помириться. И мы сперва пошли туда, куда нас пригласил хан. А затем прибыли в дом наиба. И находились [там] до вторника. [Нас было] 30 человек вардапетов и нокяров и 32 лошади и мула. А во вторник нас торжественно, устроив крестный ход, с хоругвями, проводили, и мы с миром проехали через Шарур и Арташат в монастырь Вирап, а оттуда — в Норагавит, а в субботу 27 октября доехали до св. престола в Эчмиадзине.

И вся конгрегация и крестьяне вышли навстречу нам с великим торжеством; были там, в деревне, многочисленные османцы. И увидев светлость веры нашей и торжественность обрядов наших, были восхищены, изумлены, удивлены. И вступив под купол великого всеобщего святого кафедрального собора и питающего мир чистилища, я пал ниц перед местом святого сошествия, безмерно благословляя, прославляя [бога] и преклоняясь [перед Ним]; мы, обливаясь от радости слезами, сообщили всем членам конгрегации, а также всем собравшимся, — церковь была переполнена людьми из нашего народа и из иноплеменных, — о причине, по которой нас вызвали, о том, как мы ехали, как нам оказали честь, о том, как [Ибрагим-хан] обнадежил нас. Те, кто слушал [наше повествование], были восхищены и удивлены и прославляли бога. А затем, совершив молитву и благословив [присутствующих], мы отпустили [всех] с миром.

Ага-Гасан, который принимал меня у себя, дал мне драгоценную ризу, то есть хила из шелка, — [одеяние], вышитое золотыми нитками.

Да будет он благословен и вознагражден богом за это, ибо я мысленно восхищаюсь кротостью и покорностью этого мужа. Его любовь ко мне была не притворной, а искренней, ибо с помощью Божьей мы умеем распознавать лицемеров, которые многочисленны. Но этот муж набожный и, осмелюсь сказать, в глубине души почитающий бога, верующий, восхитил и вызвал у меня и у всех восхищение своей кротостью, покорностью, нежностью. Да вознаградит господь его веру и труды, также и всех друзей и благодетелей святого престола!

Во-первых, Валинемата и брата [его] Ибрагим-хана и всех ханов, правителей стран и областей, султанов и мирз, и вельмож, вообще всех тех, которые болеют за меня, [за] конгрегацию, [за] ее членов, [за] мой народ, особенно за святой престол, любят [нас], заботятся [о нас], имеют милосердие к нам! Пусть даст [таким] господь бог долгую жизнь, удачу и награду за добро на этом и на том свете. Аминь!

Конец [моему] повествованию! Прошу читателей, возлюбленных чад моих, не обвинять нас в многословии и в простоте, ибо по мере своих возможностей постарался я, чтобы [рассказ] был кратким, ясным и понятным для всех. Ибо если бы я описывал подряд все события, то не хватило бы ни бумаги, ни чернил. А [нами] написано столько, чтобы те, которые хотят узнать о событиях, о положении святого престола и о моем [положении], ознакомившись вот с этим правдивым рассказом, удовлетворились. Если [рассказ] будет соответствовать вашим желаниям [это —] милость господня. А если нет, простите меня за медлительность, ибо я писал страдая и среди множества занятий, огорчений и мук и стеснений, будучи больным и бессильным. Будьте здравы!