Ликвидация 1946. Том 1

Глава 12

Через полминуты в комнату вошли двое. Один незнакомый, а второй… Усы и бакенбарды для кого-то может и делали его незнакомым. Но я-то легко разглядел за шпионским маскарадом знакомый облик.

— Добрый вечер, Валентин Никитич, — насмешливо сказал я. — Все-таки шерше ля фам, вы правы. Правда, фам другая, но главное — принцип.

Он снял пальто и шляпу, остался в элегантном костюме. Видимо, таким его и видел Рашпиль, пытаясь потом косноязычно выразить впечатления.

Надо сказать, что несложный грим и вправду заметно менял облик аптекаря. Это у меня зоркий глаз, а кто иной — на самом деле вряд ли и заметил бы здесь театр одного актера. Для обычного взгляда фармацевт Лапшин один человек, а этот импозантный тип — кто-то совсем другой.

— А вы, я вижу, вошли уже в контакт, — процедил он, подсаживаясь к столу. — Чаи распиваете… Тогда и мы составим компанию, если не возражаете.

— Нет, конечно, — сказал я. — Наоборот. Иначе для чего же я здесь нахожусь.

— Пойду еще чашки принесу, — сказала Вера, мельком глянув на меня. Показалось, что этим взглядом она постаралась передать мне нечто большее.

Спутник фармацевта, здоровый детина пролетарского вида, молча уселся за стол. Краем глаза я успел заметить, какие могучие у него кисти рук и запястья. Подковы может гнуть, собака! Да, вряд ли он какой-либо спортсмен — в движеньях, в походке я не заметил той пружинной собранности, точности, культуры тела, которая вырабатывается тренировками и заметна наметанному глазу… Нет, все это у него сыро, грузно, топорно. Однако природная силища, не нашедшая спортивного применения — она, конечно, имеется. Этот мужик родился, чтобы стать борцом или тяжелоатлетом — да вот жизнь повернула не туда.

Вера принесла еще две чашки, брякнула на стол.

— Ну что ж, поговорим, — сказал Лапшин.

Он явно попытался перехватить инициативу в разговоре. Разумно с его стороны. А мне важно не дать ему этого сделать. В таких ситуациях надо психологически все сразу ставить по местам.

— Ну, положим, сначала поговорю я. Ваша задача — слушать. И ничего не упустить. Начну с того, что я самый настоящий, самый реальный сотрудник МГБ. Самый русский. И никакой другой. И даже советский. Был.

— Теперь не советский, — Лапшин криво ухмыльнулся.

— Теперь нет, — спокойно ответил я. — А русским остался. И буду. Но не об этом речь. Итак! Я сотрудник МГБ. А до того был таким же настоящим сотрудником военной контрразведки. В Берлине. В советской зоне оккупации. Был в постоянном контакте с американцами. С англичанами тоже, но меньше. С французами совсем не сталкивался. Понятно, надеюсь, к чему я клоню? Не буду говорить о мотивах. Сразу вывод…

Провизор перебил:

— А почему же не будете? Мне это очень любопытно знать.

Я кивнул:

— Вполне понимаю вас! Больше скажу: и для меня это самое важное в жизни. Душевный переворот. Но я уже сказал: это отдельная тема, не сейчас. Когда-нибудь, возможно, и поговорим. А сейчас нет времени. Сейчас только факты. Короче, продолжаю.

И я поведал о том, как стал искать контакты, и нашел. Встречались в обстановке глубокой секретности. Американские разведчики постепенно поверили мне. И сказали, что хотят отправить меня в Советский Союз с заданием. На что я согласился.

В моей версии со мной беседовал обаятельный и представительный дядя средних лет в штатском, неплохо говорящий по-русски. Похожих типов Соколов встречал в Германии среди американцев, его память помогла мне воссоздать обобщенный портрет такого человека.

Сей респектабельный янки сказал следующее.

Нам известно, что в некоторых местах западной части СССР, побывавшей под оккупацией, остались разрозненные ячейки бывших местных служак Гитлера. Нам — не скрывал американец — плевать, кто они такие, хоть сатанисты. В нашем деле отбросов нет. Есть только польза. Если от них польза будет, значит, так тому и быть.

И далее этот мой фантом как бы сказал:

— Мы хотим направить вас в город Псков. Бывали там?

— Нет, никогда.

— Значит, побываете. Итак, задача…

Задача ясна: будучи переведенным по службе в Псков, наладить контакт с самодеятельной резидентурой. Превратить ее из доморощенной партизанщины в структуру ЦРГ.

— Какую структуру? — вырвалось у аптекаря.

— Нам надо стать подразделением Центральной разведывательной группы, — внушительно объяснил я. — То есть разведки США.

Разумеется, я прилично осведомлен в истории американских спецслужб. Изучали в обязательном порядке.

Во время войны существовало Управление стратегических служб, расформированное сразу после наступления мира. Но уже в январе 1946 президент Трумэн создал ЦРГ, которое через год преобразовали в знаменитое ЦРУ.

Так что в данный момент речь идет о ЦРГ.

На лице Валентина Никитича явственно выразилась работа мысли.

— Что же выходит, — поразмыслил он вслух, — вас так вот взяли и по желанию американцев перевели в Псков?

— Так оно и есть. Да еще в другое ведомство, — подтвердил я. — Из Министерства вооруженных сил в Министерство госбезопасности.

— И что это значит?

— Это значит, — я указал пальцем вверх, — что там работают наши люди. Кто? Не знаю. И не лезу в это.

— Так-так… — промолвил аптекарь. — Ну ладно. Федя, — внезапно сказал он здоровяку, — вон там в шкафу общая тетрадь, дай-ка сюда.

Федя массивно встал, начал обходить стол, чтобы протиснуться между мной и шкафом.

Какая, на хрен, общая тетрадь⁈

Эта мысль пробежала во мне как-то призрачно, зато Вера вновь стремительно метнула взгляд прямо мне в глаза.

И в этот раз я ее понял.

Еще бы секунда — и я мог не успеть. Но успел.

Федина ручища уже коснулась моего плеча, и вариант ухода у меня был только один: вниз.

Что я и сделал, упав на пол и ногами отшвырнув от себя стул. И левой ногой со всей силы жахнул Феде в пах.

Амбал взвыл, скрючился. Почти уперся огромной башкой в стол. Я вскочил уже с «Вальтером» в руке.

Все надо делать не быстро, а мгновенно. Секунда! — и я рукояткой пистолета врезал по Фединому жбану. И еще раз для гарантии. Такому бугаю — как раз.

Утробно хрюкнув, громила свалился на пол. Почти бесшумно. Я перешагнул через него.

Остолбеневший аптекарь сидел, глядя на меня. Видать, произошедшее пока не вместилось в его сознание.

Я перевел дух и сказал вкрадчиво:

— Ну что же это вы, Валентин Никитич? Нехорошо. А главное — глупо. Ну-ка встаньте!

Этот приказ я сопроводил легким движением пистолетного ствола. Загипнотизированный Лапшин поднялся.

Так же вежливо я продолжил:

— Я понимаю, что вывеску вам портить нельзя. Сам в этом не заинтересован. Поэтому починим каптерку.

И левой рукой пробил резкий крюк в печень.

— Мм-м… — болезненно сморщился фармацевт, сползая на пол.

— Не думайте, что это все, — предупредил я.

Не очень сильным ударом колена в голову я опрокинул его на бок. А вот здесь уж грохнул посильнее — носком лакированной туфли в промежность. Весьма больно и наверняка немного травматично. Но старался, чтобы не слишком.

Сдавленный обиженный стон был ответом на это оскорбление действием.

Я еще раз перевел дух:

— Странные у вас партнеры, Вера Васильевна. Надо же думать хоть немного!

Она пожала плечами, а во взгляде промелькнул юмор.

— Ладно, — сказал я. — Первое знакомство вышло так себе, но ничего. Не прощаюсь… А! Кажется, Федя возвращается.

Вцепившись руками в стол и ворча нечленораздельное, детина в самом деле с трудом поднимался. Его заметно пошатывало.

Шагнув к нему, я в третий раз шарахнул по кумполу — на этот раз сдержанно, ибо даже для такой кабаньей башки может быть перебор. Федя вновь рухнул.

— Опять ушел, — прокомментировал я. — Итак! Не прощаюсь, увидимся. Вам, Вера Васильевна, всего доброго!

— И вам не болеть, — ответила она.

— Даже не подумаю.

Так я покинул этот дом. Проулками, дворами, как можно незаметнее, добрался до конспиративной комнаты, где и переночевал. А утром был в Управлении. Докладывал лично Лагунову.

— … Судя по всему, план у них был меня малость придушить, помять. Сломать психологически. И выпытать, что правда, что неправда. Считаю, начало положено, стоит развивать знакомство. И еще, товарищ полковник! Пожалуй, это самое важное наблюдение.

— Слушаю, — Лагунов заинтересованно глянул на меня.

— Из произошедшего я делаю вывод, что Лапшин — лишь связной. Передаточное звено. Немаловажное в данной системе, но не главное. Наблюдатель, информатор. Аналитик. Бесспорно, он человек неглупый. Образованный. Аптека в центре города, посетителей много, сведения рекой льются. Анализировать их, сообщать наверх — вот его задача.

— А наша задача — добраться до этого верха… — проговорил полковник раздельно. — Да. Ну так что ты дальше предлагаешь?

Я сказал, что по здравому смыслу вести надо себя так, как будто ничего не было. И им, и мне. Ну, шофера Анатолия и дуболома Федю я в расчет не беру — это низшее звено, пушечное мясо…

— Между прочим, — перебил полковник, — ты номер машины запомнил?

— Первым делом, — кивнул я и сообщил номер.

Чернильной ручкой «вечное перо» он нацарапал номер на листочке, пообещал:

— Выясним.

— Между прочим, — сказал я, — директор ресторана на вас ссылался. И на полковника Алмазова.

Лагунов понимающе кивнул:

— Все верно. Наш человек. Ну, то есть как? — он сдержанно усмехнулся. — Принудительно наш. Знаем грехи его тяжкие. Деятель с гнильцой. И сейчас, подозреваю, крутит-мутит. Но потихоньку. По-крупному — боится. И правильно. Понимает, что хорошо живет, пока мы ему разрешаем. Кстати, можешь с ним работать. Его зовут Георгий Георгиевич Христофоров. Я ему скажу. Только ты с ним аккуратно.

— Это ясно, товарищ полковник. Я продолжаю?

— Слушаю, — он мельком глянул на часы.

Я повторил, что Анатолий и Федя вряд ли представляют какой-то оперативный интерес, а вот Лапшин и Шаталова…

— На Шаталову эту мне Христофоров усиленно намекал.

И я скуповато пояснил, на что именно намекал директор ресторана, добавив:

— И у нее хорошая жилплощадь. При том, что здесь она без году неделя. Откуда?

Лицо полковника посуровело. Возможно, он подумал о том, о чем не хотел или не мог мне сказать.

— Ладно, — был ответ. — Шаталова, говоришь?

— Вера Васильевна.

— Проверим. Твои ближайшие действия?

— Навестить аптекаря. Надавить на него. Аккуратно, но твердо. Сказать, чтобы глупостей больше не делал, а вывел меня на верхушку их системы. Потом хотел заглянуть к Христофорову. Выясню побольше про Шаталову. Параллельно. Наверняка он может такие нюансы знать, какие официальные данные не скажут. Кстати, товарищ полковник: вы Кудрявцева подключаете ко мне в помощь?

Лагунов чуть усмехнулся:

— Понравилось с ним работать?

— Толковый парень, ничего не скажешь.

— Толковый. Но молодой еще. А ведь если работать, придется ему раскрыть суть нашей комбинации. Он, конечно, парень свой, предан, выдержан и так далее. Но по молодости может сболтнуть нечаянно и все обрушить… Твое мнение?

— Я с ним поговорю как следует. Он все на лету хватает. Объясню. Справится.

Полковник долго смотрел на меня проникающим и оценивающим взглядом.

— Ну, гляди, — сказал он, наконец. — Ответственность на тебе.

— Есть.

И выйдя от начальника Управления, потребовал к себе Кудрявцева. Он прибыл через пять минут:

— Вызывали, товарищ майор? — воскликнул весело.

— Присаживайся, — я кивнул на стул. — Разговор под грифом два нуля. Совершенно секретно. Вник?

— Вникаю, — он сразу стал серьезным.

К этой секунде я уже продумал план разговора.

Во все детали посвящать старшего лейтенанта я не стал. Но главное сказал. Работаем по легенде: я агент ЦРГ, внедренный в систему советского МГБ с конкретным заданием — выявить антисоветскую сеть, созданную в Пскове и области, поставить ее на службу США.

— Ты понимаешь, какая это ответственность? — сказал я, видя, что у молодого офицера уже захватывает дух от того, в какую сложную тонкую игру он может быть вовлечен. И какие тут перспективы. Какие приключения! Поэтому я счел нужным остудить младшего коллегу:

— Иван, послушай внимательно. В нашем деле нет ничего вреднее романтизма. Холодная голова, внимание к мелочам, расчетливость на каждом шагу — вот наше главное оружие. Понял?

Он кивнул, но я счел нужным усилить воспитательный момент:

— Поверь мне как старшему товарищу: в идеале чекист не должен вынимать пистолет. Не должен махать кулаками. В широком смысле слова. Его основной инструмент — голова!

Тут я, конечно, внутренне усмехнулся, вспомнив себя с «Вальтером» и рукопашным боем. И сказал так:

— Нет, конечно, к этому всему надо быть готовым. И надо уметь. Хорошо уметь.

— Н-ну, товарищ майор, — старлей расплылся в улыбке, — вы нам показали, как вы умеете все это делать…

— Да. Умею. Спасибо тем, кто учил. И делаю неплохо. Скромничать не стану. И жизнь не идеал. Но главное: голова, голова и еще раз голова. Как сказал Феликс Эдмундович: у чекиста должно быть горячее сердце и холодная голова! Без восторгов. Без эмоций. Без полетов мыслей. Сбор информации — анализ — вывод. Только так!

Говоря это, я видел, что Кудрявцев вникает внимательно. Мои слова для него не пустой звук. Он умеет учиться. Из него получится толк.

И я поручил ему линию «Боровков — Синельников».

— Задача непростая, — сказал я. — Ты должен сам это сделать и охранника настроить — так, чтобы этот Синельников ничего не заподозрил. Продумай хорошенько. Я верю, что сделаешь, но надо работать тонко. Задача ясна?

— Вполне!

— Тогда вперед.

А сам отправился в аптеку.

Испытывал смешанные чувства. С одной стороны — легкое злорадство, представляя себе физиономию заведующего этим учреждением. С другой — опять же мне хотелось увидеть Марию. Ее взгляд, ее улыбку… Это уже вне всяких расчетов и планов. Просто хотелось, и все.

Хотелось — и сбылось. Шагнул в помещение, и увидел. Правда, народу толпилось много, но она тоже заметила меня, радостно улыбнулась…

Пока мне этого хватило.

Я улыбнулся в ответ, но сдержанно. И речь моя была официальна:

— Здравствуйте! Заведующий у себя?

— Да, — сказала Мария.

— Позовите, пожалуйста.

Она отлучилась на несколько секунд и вышла вместе с Лапшиным.

Нужно отдать ему должное: он держался совершенно спокойно, точно вчера ничего и не было. Мой прогноз оказался верным.

— Вы ко мне? Пройдите.

И мы прошли к нему в крохотный кабинетик.

— Не услышат? — спросил я сухо.

— Можете не волноваться. Хотя кричать все же не следует.

— Не собираюсь. Вчерашнего хватит. Поговорим по делу.

— Поговорим.

Он старался держаться уверенно, смотреть твердо — и я подумал, что на самом деле Наймушин мог уловить в нем то, что заставило смотреть на «фраера» с почтением, и понимать, что борзеть с ним нельзя.

Но то гопник Рашпиль, а меня-то на проймешь этим психологическим театром. Валентин Никитич, оставляя в стороне моральные качества, конечно, не дурак, такие вещи он понимал отлично. А задание надавить на меня получил сверху. Сам он на роль резидента не тянет.

— Не будем колесить вокруг да около, — сказал я. — Вы убедились в моих серьезных намерениях. Мне нужна встреча с резидентом. Но я не настаиваю. Не хотите — не надо. Но в этом случае прошу не забывать, что я действующий офицер МГБ. И выходы на вашу сеть у меня есть. Конечно, основных лиц я трогать не буду. Пока. Но проредить эту сеть смогу очень даже хорошо. Рядовое и среднее звено, вот вроде вас, Валентин Никитич. А оставшихся подчиню. Делать я это умею хорошо. Да, на всякий случай: прикрыт я очень надежно, так что никакие доносы типа «Соколов американский шпион» — не сработают. Так что, коллеги, — последнее слово я выделил ироническим тоном, — выбор простой: либо со мной, либо никак. Времени вам на раздумье сутки. Может, чуть больше. Завтра… — я вскинул руку, глянул на «Тиссо», — в это же время я приду сюда за ответом. И никаких лишних движений — надеюсь, все вы это понимаете.

Я сделал паузу. И Лапшин молчал. На меня не смотрел, вид имел угрюмый.

— Кстати, Валентин Никитич, — напомнил я. — Вы намекали Наймушину, что если он устранит подельников, то все деньги ему достанутся?

— Какому Наймушину? — вполголоса проронил аптекарь.

— Вашему собутыльнику в ресторане. Мелкий уголовник Наймушин, кличка Рашпиль.

Лапшин чуть помедлил с ответом.

— Это он вам сказал? — наконец, вымолвил он.

— Неважно, — я встал. — Я это к тому, что схема работает в обе стороны.

Он поднял на меня сумрачный взгляд.

— Угрожаете?

— Предупреждаю. Валентин Никитич, вы человек неглупый. Вы же понимаете, что сейчас вы живете на белом свете потому, что я этого хочу. Я в вас заинтересован. Постарайтесь сделать так, чтобы этот мой интерес длился как можно дольше. Вот и все! Очень просто. Итак, до встречи завтра!

И вышел.

Шагая, напряженно думал. Выведет ли фармацевт меня на резидента? Или хотя бы на лиц, к нему приближенных… Ну, замотивировать его мне удалось, это точно. Должен постараться. Другой вопрос, что не от него тут все зависит… Но посмотрим. По крайней мере, завтра посмотрим на результат.

Ну, а сейчас — к Георгию Георгиевичу. Тоже тип занятный! Познакомимся поближе.

Время, конечно, для наплыва посетителей раннее, однако ресторан был открыт. Швейцар — не тот, а другой, помоложе — преградил мне путь с воинственно-надменным видом. Почтения я у него не вызвал, поскольку одет был непрезентабельно, как большинство мужчин той поры. Смесь гражданского и армейского.

— Куда? — грозно надыбился форменный страж.

Я выхватил удостоверение и сунул ему чуть ли не в нос.

— От полковника Лагунова, — сказал я жестко, не сомневаясь, что швейцар в курсе отношений начальника с УМГБ. — Георгий Георгиевич у себя?

Он так подобострастно просиял, как будто вдруг увидел воскресшего Ленина или как минимум, Луначарского.

— А! От Николая Михайловича⁈ Как же, как же… Георгеоргич? Да! У себя. На второй этаж, вон туда, и по лестнице. Второй этаж! Второй кабинет направо. Да.

От служебного рвения он начал мельтешить повторами.

— Благодарю, — сухо обронил я, свернул в указанный коридорчик, увидел тесную крутую лестницу в два пролета, стал подниматься.

И явственно услышал, как наверху скрипнула дверь.

А потом вдруг быстрые шаги. Они удалялись от меня, и между ними и дверным скрипом была пауза секунд в пять.

Какое-то нехорошее предчувствие овеяло меня. Я резко ускорился, вбежал на второй этаж.

Полутемный коридор, тускло освещенный сиротливой лампочкой без плафона. Слева — глухая стена, справа — три двери. Из-за ближайшей ко мне я различил негромкие женские голоса, мелодию, звучащую по радио, и щелканье счетных костяшек. Бухгалтерия, должно быть.

Вторая — кабинет директора. Богато обита черной кожей, медные заклепки. Но роскошь древняя, винтажная, кожа сильно потерта. Я для проформы бухнул кулаком в эту облезлую поверхность:

— Можно? — и распахнул дверь, не дождавшись ответа.

И в первый миг страшно удивился.

Христофоров сидел в кресле за рабочим столом, смотрел прямо на меня тоскливым взором. Рот перекошен, а сам он неловко скрючился вбок, прижимая левую руку к груди.

Тут я мгновенно все понял.

— Георгий Георгиевич! — я уже рядом с ним.

Увидел, что левый борт пиджака и рукав стремительно намокают кровью, глаза из тоскливых сделались страдальческими, а губы слабо кривятся, пытаясь что-то произнести.

— Сейчас! Георгий Георгиевич, потерпите, я сейчас!

В мгновенье ока я выскочил в коридор, рванул на себя первую дверь.

Три женщины за столами, полными разграфленных бумаг, уставились на меня. Рука ближней застыла над канцелярскими счетами.

— Молодой человек… — грозовым голосом начала она.

— Скорей! — рявкнул я. — Ваш директор ранен. Нападение! Есть медик?

— Я… — залепетала другая, — я курсы медсестер кончала…

— Быстро к нему в кабинет! Быстро!

И бросился прочь.

Шаги! Вот они, шаги!

Я пробежал директорский кабинет, с силой дернул третью дверь. Заперто!

Дальше — коридор, площадка, и еще лестница! Черный ход.

Я стремглав сбежал вниз, не упуская никаких деталей. Правда, их и не было. Ступени, перила, стены — вот и все детали.

Выходная дверь была приоткрыта. Я очутился в глухом дворе, правда, со множеством всяких разных дверей. Метнулся к первой — заперто! Вторая — закрыта. Третья — открыта!

Полутемный сквозной коридор. Я пробежал по нему, толкнул обратную дверь…

И оказался на улице. Люди, машины. Лошадь с грохотом везет телегу с какой-то поклажей.

Ну, ищи-свищи…

Мысленно плюнув, я вернулся. Уже на входе на «черную» лестницу ясно стало, какая паника и неразбериха царят наверху.

— Врача! Врача! — истерил визгливый женский голос.

— Да куда врача? — тоже женский, но низкий, контральто. — Милицию вызывайте.

Похоже, дело плохо.

Взбежав наверх, я застал в коридоре суету и суматоху, создаваемую женским персоналом и одним немолодым мужчиной в довольно приличном, хотя и потертом костюме.

— Вот! — воскликнула одна особа. — Вот этот гражданин, который сообщил!

— Все верно, — заметил я. — Кто здесь за старшего?

— Я, — растерянно сказал мужчина. — Я… заместитель директора. Карташов Геннадий Ильич.

Он был невзрачен, немолод и лысоват.

Я показал ему удостоверение, но он был так огорошен случившимся, что даже не удивился.

— Да-да, конечно… — пробормотал он.

— Что с Христофоровым? Скончался?

Замдиректора судорожно сглотнул.

— Да. Умер.

— Сочувствую. Милицию вызвали?

— Н-нет еще…

— Вызывайте. Немедля. И где мы с вами можем поговорить?

— У меня. Комната. Кабинет. На первом этаже.

— Хорошо. А вот это что за дверь? — я указал пальцем на запертую.

— Это? Архив.

— Ключи у кого?

— Не знаю, — испугался зам.

Ключи оказались у старшего бухгалтера, одной из трех теток. Я велел отпереть архив — это оказался чулан без окон. Осторожно осмотревшись, я убедился, что последние несколько дней здесь точно никто не был.

Все верно. Значит, убийца выбежал через черный ход. И я слышал его шаги.

— А вы? — обратился я к женщинам. — Вы что-то слышали, видели?

Все трое клялись, что нет:

— У нас радио играло! Оперетта. «Мадемуазель Нитуш»!

Ну, здесь им можно верить.

Я прошел в директорский кабинет.

Христофоров завалился в угол роскошного старинного кресла, чуть ли не трона, уронив голову на грудь. Не прикасаясь к телу и вообще ни к чему, я осмотрел труп. Убедился, что причиной смерти явилось проникающее колото-резаное ранение в грудь. Скорее всего, точно в сердце. Похоже, что удар был один, и нанес его профессионал. Лезвие узкое и обоюдоострое, типа стилета.

Картина преступления мало-помалу прояснялась, но требовала уточнений.

— Геннадий Ильич, — позвал я, — пойдемте к вам.

— Да, да, конечно.

— Милицию вызвали?

— Да!

— Ну, идемте.

В кабинете Карташова я прежде всего пустился выяснять, что это за черный ход. Обнаружилась история странная и слегка нелепая: ну, черный ход и черный ход, в принципе ходи по нему любой. Но покойник Христофоров, оказывается, страшно не любил, когда там кто-то шляется, кроме него. Прямо скандал мог закатить, хоть святых выноси. Только сам его использовал, а все прочие работники ресторана от греха подальше туда не совались. Почему так? Да кто ж его знает.

Геннадий Ильич пожал плечами:

— Может, из самолюбия такого. Вроде как это его директорская привилегия.

— Персональный подъезд, — сказал я.

— Ну, вроде того.

— А вообще все про этот ход знали?

— Да.

— И посторонние?

— Да, наверное. Точно не знаю, но секрета здесь никакого не было.

Это было главное, что я выяснил, а прочее — мелочь. Милиции и прокуратуры я ждать не стал, прямиком в управление, а там напрямик к начальнику.

Тут мне повезло, я наткнулся на Лагунова, выходящего из кабинета.

— Товарищ полковник, разрешите? Очень срочно!

Он недовольно посмотрел на часы:

— Что, нельзя отложить?

— К сожалению. Срочные новости.