Ликвидация 1946. Том 1

Глава 14

— Здравствуйте, — ответил я, не оборачиваясь.

В эту секунду важнее всего — показать, что я не боюсь. Что уверен в себе абсолютно.

Неторопливо я прошел к столу, сел.

Мужчина лет под сорок в опрятном сером костюмчике вышел из соседней комнаты.

Типичный советский служащий среднего ранга. Скромный костюм, светлая рубашка, галстук. Самая обычная внешность. Увидел, отвернулся — и забыл.

Конечно же, это не просто так. Умелый подход к созданию образа.

Невзрачный гражданин свободно, по-хозяйски, присел за стол.

— Ну что ж, давайте знакомиться, — произнес он с позитивным настроем. Я ответил тоже в приподнятом тоне, даже с пафосом:

— Давно пора! Если мы делаем одно дело, то должны делать его сообща!

Он принужденно-любезно улыбнулся:

— Антон Иванович Щетинин.

— Очень приятно. Ну, обо мне вы уже знаете: майор Соколов Владимир Павлович.

Он сказал, что работает все в том же Горкомхозе. Заместитель начальника экономического отдела.

— Однако! В Пскове не Горкомхоз, а прямо штаб-квартира для нелегалов! — вырвалось у меня. — Ну да ладно. Начало положено, давайте знакомиться ближе.

— Тогда мне придется рассказать немного о себе.

— Я слушаю.

Он рассказал, что расхождения с Советской властью у него давние. Точнее, схождений-то и не было. Его, сына обеспеченного мещанина-домовладельца, разоренного революцией, новая жизнь выбросила из уютного гнезда в непогоду… Ну и так далее. Поэтому, когда через две недели войны немцы ворвались в Псков, он испытал облегчение и злорадство. Правда, в отличие от некоторых других, не спешил бежать к оккупационным властям, клясться им в вечной преданности.

— Знаете, — усмехнулся он, — у нас ведь тут многие помнят еще ту оккупацию, в восемнадцатом году…

Щетинин сказал об этих типах с явным сарказмом, и я угадал ход его мысли. Он стал присматриваться и быстро понял, что немцы кайзера Вильгельма и немцы Гитлера — это две очень сильно разные породы. Вторые куда хуже, хотя и первые были не сахарные. И что Гитлеру и его Германии быть битыми. С такими-то взглядами на жизнь, на человечество, на будущее.

— Особенно после того, когда узнал, что Англия и Америка на этой стороне, — он криво усмехнулся. — Думаю: нет, гражданин фюрер. Плохо кончите.

Да, конечно, он устроился на работу в городскую управу. Под начало городского головы Василия Черепенькина. Работал, но на глаза начальству не лез. От всяких общественных нагрузок старался уклониться.

— У нас ведь тут создали такой… «Русский национальный комитет», — он ухмыльнулся шире, — туда всеми правдами и неправдами старались загнать, но я уклонился. Я и больше скажу! Вышел на подполье. Сумел найти ходы. Сотрудничал. Заодно учился. Как создавать рабочую подпольную организацию. Должен сказать, что ваши были хорошими учителями! Спасибо им.

— Вы хотите сказать, что начали создавать резидентуру конкретно под нас? То есть, разведку США. И к немцам никакого отношения не имеете?

— Можно и так, — спокойно ответил Щетинин. — Ясно же было, что как только Гитлера добьют, американцы с англичанами из союзников тут же станут врагами. Вот тут-то мы им в самый раз и пригодимся. Не верите?

— Вообще не имею привычки верить или не верить, — сказал я с холодком. — Меня убеждают факты.

Он пожал плечами:

— Так вот вам факт. Перед вами.

— То есть вы?

— То есть я. Бывший работник городской управы при немцах. Живой, здоровый и даже награжденный медалью «Партизану Великой Отечественной войны». Второй степени. Показать наградное удостоверение?

— Конечно, покажите.

Он вынул из кармана картонную книжечку. Я развернул, прочел. Все верно: Щетинин Антон Иванович… награжден… второй степени.

Я вернул удостоверение:

— Разумно. Дальновидно мыслите. Полагаю, власть Сталина доживает последние месяцы. Имею совершенно достоверные сведения, что в высшем руководстве США разрабатывается план атомной атаки на СССР. Название — «Дропшот». Надеюсь, вы английский язык интенсивно учите?

Щетинин замялся:

— Да… Как сказать…

— Ну, что же вы! — сказал я снисходительно. — Freedom will come to you in English. Надо владеть. Дропшот, если дословно — капельная стрельба. По смыслу — точечные бомбардировки. Будут нанесены удары атомными бомбами по крупнейшим индустриальным центрам Союза. Кроме Москвы и Киева это Харьков, Ростов-на-Дону, Горький, Куйбышев, Челябинск, Уфа, Свердловск, Новосибирск… Обратите внимание, что весь северо-запад, включая Ленинград — то есть для нас, конечно, Санкт-Петербург — остается вне зоны ядерного поражения. Именно здесь будет воссоздана будущая власть новой России. В частности, в Пскове. И не только.

— А где еще? — с жадностью спросил Щетинин, слушавший очень внимательно. — В Новгороде? В Великих Луках?

Я сделал загадочное лицо:

— Всему свое время. Узнаете. Обязательно. Кстати! Есть подозрение, что от вас к нам, то есть в Управление МГБ протекает в каком-то месте. А в каком — неизвестно.

Я сказал так намеренно, чтобы проследить реакцию. Щетинин, конечно, старался выглядеть хладнокровным, но мой-то опытный взор просекал мимические реакции. Нечто в лице собеседника дрогнуло. Значит, новость для него.

— Но я постараюсь выяснить в ближайшие дни, — сказал я. — Нужно как можно скорее это пресечь, пока не стало поздно.

— Ясно… — протянул Щетинин.

Он по-прежнему старался выглядеть невозмутимым, но я видел, что он обеспокоен. И мозги уже крутятся в направлении: откуда течет? Кто стукач⁈

Ну, пусть думает. Мне это на руку.

А вот Вера, пока мы так беседовали, была совершенно невозмутима. Разумеется, я следил и за ней. И видел: если Щетинина психологически покачивало от моих проверок, то она оставалась абсолютно устойчивой.

Тоже результат. Шаталова не шатается. Это говорит о ее подготовке. Значит, она куда более прожженный агент, чем он… Информация к размышлению!

— Итак, я этим займусь. Ну что ж, давайте ознакомимся со структурой организации? Расскажите. Можете схему набросать для наглядности. Уничтожим.

Он немного замялся.

— Вы извините, но мне бы хотелось и от вас услышать… Расскажите о себе.

— А! Пожалуйста.

И я пустился говорить о службе в Германии, по-прежнему затемнив мотивы моего «перехода на сторону американцев»:

— Это слишком личное, от объяснений уклонюсь. Потом как-нибудь.

А в остальном рассказ сплел на славу. Излагал недолго, но ближе к концу Щетинин явно забеспокоился, стал поглядывать на часы.

— Вы извините, Владимир Павлович, — повторился он, — мне срочно надо… Очень рад познакомиться. Теперь мы вливаемся, так сказать…

— В ряды сильнейшей спецслужбы мира, — сказал я, намеренно произнося слово, в те годы незнакомое. И попал в цель.

— Как вы сказали? — заинтересованно переспросил Антон Иванович.

— Специальная служба. Американцы так говорят: special serviсe. Привыкайте. Ну, хорошо! Где и когда следующая встреча? Здесь нежелательно. Вообще не стоит несколько раз встречаться в одном месте.

Договорились. И распрощались.

Мне почему-то упорно казалось, что Вере есть что мне сказать отдельно от Щетинина и вообще от всей этой ситуации. Но она не решилась.

В целом впечатление у меня осталось неясное. Я чувствовал, что до всей истины не докопался. Какие-то подводные камни тут чувствовались. И надо было мне сильней нажать на тему высоких покровителей! Вот это я упустил, черт возьми. Нужно было туманно, но солидно намекнуть: мол, высоко в МГБ есть люди… Они все знают, все контролируют. И придет время…

И на этом месте многозначительно умолкнуть.

Ладно, успею еще.

А вот выдумка со стукачом хорошо попала в жилу. Потенциал здесь есть. Однако, вопрос в том, как сыграть дальше! Кого оформить на роль доносчика?

Подсказка сама пришла назавтра утром. В лице старшего лейтенанта Кудрявцева. Он влетел в мой кабинет страшно взбудораженный:

— Разрешите, Владимир Павлович⁈

— Тебе не разрешишь… — пошутил я. — Садись! Что стряслось?

— Есть! — торжественно выдохнул он. — Есть результат!

— Докладывай.

Сегодня в самую рань он явился в тюрьму: навестить Боровкова, только-только заступившего на смену. Тот пребывал в нетерпении, и едва увидев Кудрявцева, так и бросился к нему:

— Товарищ старший лейтенант…

— Тихо, — остудил его старлей. — Я понял. Где здесь у вас пошептаться можно?

Нашли укромное место. И надзиратель поведал, что вчера к нему заявился свояк. Под видом — «шел мимо, дай, думаю, загляну…» Выставил бутылку водки. Но был как будто озабочен, даже встревожен.

— Я тут сразу догадался… — загордился собой Боровков, но Кудрявцев не дал развиться пояснениям:

— Понятно. Ближе к делу!

Видно было, что Синельников нервничает. И спешит поскорей напоить свояка. Чтобы развязать тому язык.

Выпили по первой, гость поспешил налить по второй.

— Слышь, — сказал он, — тут такое дело. У вас там один заключенный есть…

— Какой еще заключенный? — внушительно перебил Боровков. — У нас таких нет, только подследственные.

— Ну, неважно, — перебил свояк. — Короче, фамилия его Егоров. Давай по второй!

Казалось, он не только хочет напоить хозяина, но и себя взбодрить, без того не решаясь сказать главное. Все равно, что прыгнуть в холодную воду.

— Короче, — повторил он. — Ты не подумай ничего… Просили ему записку передать. Это знакомые мои. Не могу отказать. Да ты не думай, ничего такого, просто люди волнуются. Ну, я к тебе по родству, по дружбе. Помоги, будь другом!

Тут Боровков, по его словам, возмущенно запротивился, но не так уж. Как бы дал понять, что и готов пойти на помощь, но дело трудное, рисковое… Прозрачно намекнул, другим словом.

Синельников все сразу понял:

— Это насчет хрустов? Будут! Вообще без разговоров! Сколько?

Охраннику хватило ума смекнуть, что тут надо ни продешевить, ни заламывать цену. И он притворился захмелевшим. Пьяно задумался.

— Хм… Ну, наливай!

Синельников с готовностью налил. Выпили.

— Ладно, — якобы решился Боровков. — Только для тебя. По-братски.

И назвал разумную цену.

Все это Кудрявцев изложил мне кратко и толково.

— Так, — сказал я, стремительно соображая. — Записку передал?

— Нет. Сказал — на днях. Тогда же, мол, и деньги.

— Где?

— Вроде не решили еще.

— Так! Слушай, Ваня. Надо срочно — слышишь, срочно! — назначить встречу этому Синельникову. Место чтобы глухое, но не подозрительное. Ты местный, все тут закоулки знаешь. Где?

Иван задумался на пару секунд:

— Есть! Почти в самом центре. Возле вокзала. Там руины, еще не восстановили. Зайти туда — никто не увидит, не услышит.

— Годится. Боровкова накрути так, чтобы пар от него пошел! Ясно? Чтобы сегодня же назначил встречу. Пусть наизнанку вывернется, но, чтобы сделал! Придумай, почему срочность.

— Ясно, товарищ… Владимир Павлович! Придумаем, вопросов нет. У Синельникова вроде телефон на работе есть, можно позвонить.

— Отлично. Жми, аллюр три креста! И сразу ко мне. Я здесь буду.

— Есть!

А я принялся за размышления. Крепкий чай и все прочее.

По ряду причин я не хотел посвящать начальство в эту комбинацию. Слишком много придется объяснять и согласовывать. И Кудрявцеву не сказал всего задуманного. Молодой еще, впадет в шок. Пусть все будет по ходу. Пусть поймет, что госбезопасность — это сплав поиска, почти научного познания и тяжелой, грубой, жестокой работы.

И эту жестокость мне придется взять на себя.

Как всегда, я проработал детали, а часа через полтора прибыл сияющий Кудрявцев.

— Владимир Палыч! Все получилось! Договорились!

— Докладывай.

Боровков позвонил свояку. Жестко сказал: сегодня вечером, и никак иначе. Без вариантов. Слышно было, как в трубке взволнованно забухтело, но надзиратель тупо стоял на своем. Либо так, либо никак. Договорились. Нынче вечером. Уже в темноте.

— Где? — спросил я. — Покажи на карте.

Развернули карту Пскова.

— Вот, — показал старлей на квартал неподалеку от вокзала. — Вот тут дворик такой. Это все руины. Вот тут подворотня, такой тоннель небольшой. Боровкова я проинструктировал.

— Понял. Разумно. Смотри: нам надо туда прийти за полчаса до встречи. Нет! Минут за сорок. Все аккуратно просмотреть. Отходные пути. Не упустить его случайно.

— Понял, Владимир Павлович.

— И чтобы ни звука никому. Это, надеюсь, ясно?

— Да что вы, Владимир Павлович! Да железно!

— Готовься.

Мы прибыли на «точку» почти за час. Быстро сгущались сумерки. Место на самом деле жутковатое: квартал полуразрушенных зданий, окаймлявших запущенный, захламленный двор. Совершенно безлюдно, народ как будто побаивался заходить сюда.

Бесшумно, словно тени, мы прошлись по развалинам. Свояки должны были встретиться у подворотни, пройти через нее во двор, где и произойдет обмен «письмо — деньги». Все это было обговорено.

Я определил места для себя и Кудрявцева:

— Смотри: ты будь вот тут. Жди, когда они войдут во двор. А я подстрахую у входа, вот здесь.

И показал на зияющий тьмой дверной проем у самого входа в подворотню. План такой: когда эти двое встретятся, и Боровков пригласит Синельникова во двор, я должен незаметно выйти из засады, заблокировать подворотню. Ну, а как войдут во двор, тут мы предателя врасплох и возьмем. С того места, что я выбрал для себя, можно было и на улицу выйти, и во двор пробраться. Второе — посложнее, но это как запасной вариант. Надеюсь, не понадобится.

Прикинув мысленно все это, я глянул на «Тиссо». Десять минут до встречи.

— Ну, по местам!

Мы заняли позиции. За дверным проемом был выступ, я затаился за ним. Отсюда видно не было, зато все слышно.

Вскоре раздались шаги. Размеренная, ровная, туповатая походка. Конечно, это Боровков.

Шаги приблизились и смолкли. Невидимый Боровков гулко откашлялся, потоптался на месте. И почти тут же слух мой уловил другие шаги.

Эти были торопливые, как бы скользящие. Сперва едва слышные, они сделались громче. И высокий мужской голос произнес:

— Здорово, Коля!

Такому бы тенором петь в опере.

— Здорово, — грубоватый голос надсмотрщика. — Принес?

— Само собой.

— Ладно. Пошли во двор. Вон туда.

— Зачем? — насторожился Синельников.

— Ну как зачем! Для надежности. Чтобы не видел никто. Как договаривались.

— Да здесь-то, кто видит⁈ Не, пустое дело ходить куда-то. На, держи. Вот записка. Вот твое лаве. И все, расход!

Нутром я ощутил, как Боровков растерялся. Как медленно заворочались его мозги, пытаясь сообразить, что делать, когда все пошло не по плану. А смекалки ему не было дано.

— Да нет, — недовольно сказал он. — Пошли туда.

— Нет, — нервно отказался изменник. — На! А я пошел. Ты все понял? Надо незаметно. Смотри, не влипни!

— Нет, погоди, — упрямо проговорил охранник. — Так не пойдет. Давай туда.

Я понял: пора! Сейчас старшина перегнет палку. И шагнул вперед.

И как назло, под ногу попала какая-то деревяшка, громко хрустнув.

— Это что? — вскрикнул Синельников. — Кто… Ты что, продал, падла⁈

Последнее он взвизгнул отчаянно.

Я выбежал из-за укрытия. Боровков обалдело торчал на месте, как столб.

И больше никого.

— Где! Где он?

Но тугодум только разинул рот.

Метнувшись вперед, я увидел, как во тьме подворотни мелькнуло нечто еще темнее.

Я бросился следом.

Успеть! Успеть! Не упустить!

Беглец влетел во двор, понесся дальше.

— Иван! — страшным шепотом вскричал я. — Иван!

Громко нельзя.

Страх придал убегающему сил, я ощутил, что могу не нагнать. Старлей, зараза, тоже прошляпил.

Орать нельзя, стрелять нельзя. Что делать⁈

Память сверкнула вспышкой — строительный мусор! Пригнувшись, я вслепую зашарил по земле…

Есть! Обломок кирпича.

Прием «метание гранаты» я помню четко. Замах, бросок!

Обломок мелькнул по пологой траектории…

Есть! Бог на нашей стороне! Есть!

Кусок кирпича попал точно в шею, чуть ниже затылка. Взмахнув руками, беглец упал.

Ну, теперь не уйдет!

Я подбежал секунды через три. Поверженный пытался встать, но я сильным толчком швырнул его наземь:

— Лежать!

Тут подбежали оплошавшие Кудрявцев с Боровковым. Мне хотелось обругать их, но не до того. Надо потрошить задержанного.

— Ну, ты! — грубо сказал я. — Где записка?

— Ка… какая записка?

— У меня, — торопливо сказал Боровков. — У меня записка, он мне сунул…

Он тяжело дышал.

— Уже хорошо, — сказал я. — Дай сюда. А ты, Синельников, говори. Как дошел до жизни такой?

— Какой? — пролепетал он в ужасе.

— Предательской! — рявкнул я шепотом, но яростно.

И резким рывком перевернул его. Коленом придавил грудь, а правой рукой жестко стиснул горло.

— Кто? Говори, паскуда! Кто тебя послал⁈ Кто твой прямой начальник в шайке? Ну⁈

Ткнул коленом в ребра сильнее. И треснул башкой оземь.

Сработало. Пленник забормотал:

— Сурков! Это капитан Сурков…

— Кто это? Говори быстро!

— Это… капитан. Офицер военно-строительного батальона. Командир роты.

Я глянул на Кудрявцева. Тот кивнул: есть такой батальон. Да я и чувствовал, что негодяй не врет.

— Он тебе дал задание выйти на Егорова? Зачем?

— Не знаю! Товарищи чекисты, не знаю! Я только самый рядовой тут. Каюсь! Дал слабину, повелся на деньгу. Виноват! Но на этом все. Больше ничего не знаю. Зачем мне лезть в эти дела⁈

— Не ври, гнида, — я рассердился всерьез. — Ты к свояку сколько раз лез с расспросами? Служил им как пудель, на задних лапках! Только что не лаял по команде.

— Лаял, — вдруг угрюмо брякнул Боровков.

— Я… я, товарищ…

— Заткнись. Кого еще знаешь из банды? Говори! Убью!

— Да, да! Скажу!

Конечно, этот тип сдал всех. Другой вопрос, что знал немногих. И вряд ли это были значимые лица. Но и то хлеб. А Сурков — это, конечно, фигура.

Ну вот и все. Что можно было, мы из предателя вытряхнули.

Я ощутил, как холодок побежал по спине.

Гада надо было кончать. Я твердо решил сделать это сам, не вешая тяжесть ни на кого другого. Но стрелять, конечно, было категорически нельзя.

— Иван, — негромко сказал я.

— Да?

— Нож есть?

— Да, — с испугом сказал он. — НР-40. Армейский.

— Дай.

Мертвая тишина воцарилась вокруг. И тут, даже в звездной полутьме, я увидел, как лицо Синельникова побелело и пошло крупной испариной.