Ликвидация 1946. Том 1

Глава 7

— Ничего себе новость, — вырвалось у меня. — Чем дальше в лес, тем партизаны толще!

— Примерно так, — буркнул он. — Ну, поехали!

Я пустых вопросов задавать не стал, поняв, что подполковника интересует мое мнение как хорошего спеца. Не буду зря скромничать. И запас времени у меня еще есть.

Мы уселись в дряхлую «эмку» и покатили в тюрьму.

Там Покровский первым делом наорал на персонал, вставший по стойке «смирно» и с унылым молчанием сознававший свою вину.

— Где вы были? Куда смотрели? Вы что, безглазые, безрукие? Безголовые⁈ Мудаки!

И так далее.

— Виноваты, товарищ подполковник, — вздохнул старший дежурного наряда. — Недосмотрели… Сами не поняли, как так вышло.

— Это вы не поняли, а я понял. Либо дрыхли, либо в карты играли. В дурака! На большее-то ума не хватит!

Надзиратели убито молчали. Мне показалось, что Покровский был недалек от истины.

— Ладно, — наконец сказал он. — Разберемся еще с этим. Какая камера?

— Вот, — старший наряда суетливо загремел ключами. — Всех, кто там был, в одну камеру отправили, номер восемь. Оттуда подследственных рассадили. Восьмая камера под строгим контролем…

— Спохватились, — буркнул Покровский. — Раньше надо было строгий контроль вводить.

— Виноваты, товарищ подполковник.

— Разберемся, — повторил начальник. — Идем, откроешь. Всем приступить к своим обязанностям! Смотреть в оба! Соколов, со мной.

И мы прошли к месту смерти подследственного. Надзиратель открыл камеру.

Наймушин полулежал на полу в дико неудобной позе. Удавка — обрывок простыни — была закреплена за торцевую перекладину нар. Шея сильно вытянута, голова неестественно вывернута.

Несколько секунд мы с Покровским смотрели на эту отвратную картину. Надзиратель топтался за нами, стараясь не дышать.

— Ну, — невольно понизив голос, произнес Покровский, — что скажешь?

— Я? — пугливо пробормотал надзиратель.

— Тебя не спрашивают, — отрезал подполковник.

— Что сказать, — я внимательно осмотрел тело и веревку, — заключение должен вынести врач, конечно. Но мое мнение — это убийство. Так не повесишься. При всем желании.

Подполковник помолчал. Полуобернулся к надзирателю:

— Где врач?

— Тут! Ждет. Вы же распорядились, чтобы до вас никто сюда не входил.

— Зови врача, — распорядился Покровский.

Блюститель вышел, а я быстро и вполголоса сказал:

— Товарищ подполковник, надо трясти сидельцев в камере. И в первую очередь тех, кто поступил в ближайшие дни. Вчера-позавчера. Уверен, это их рук дело. И скорей всего, здесь замешан кто-то из персонала. Сработали топорно. По горячим следам надо действовать.

— Пожалуй, — пробормотал он. — Резон тут есть. Будем разбираться. Надо личные дела сотрудников поднять…

И мы с ним еще дельно порассуждали о дальнейших ходах.

Пришел врач: очень флегматичный мужчина лет пятидесяти, видимо, перевидавший на своем веку почти все. Он не торопясь оглядел труп, покивал головой в такт каким-то своим мыслям. В прогнозах оказался сдержан:

— Ну что ж, вскрытие покажет…

— Вскрытие вскрытием, — сказал Покровский, — а первичный осмотр?

Очень спокойно медик ответил:

— На первый взгляд это самое типичное убийство. Но повторюсь, официально я ничего еще не говорю.

— А когда будет готово заключение?

Подполковник спросил это так, что врач вмиг понял, каким должен быть ответ:

— Постараюсь как можно скорее. Завтра.

— Действуйте.

И дальше события понеслись стремительно. Покровский в кабинете начальника изолятора, объяснил тому задачу:

— Будем работать с сокамерниками Рашпиля. Приготовь отдельное помещение. Это убийство, никаких сомнений. Нужно сегодня же раскрыть. Пока не раскроем, ни ты, ни я отсюда не уйдем. Персонал тоже не отпускать. Все ясно?

— Яснее некуда.

— Личные дела сотрудников где?

— В кадровой службе.

— Давай сюда.

— Есть.

— Товарищ подполковник, мне нужно в Управление, — напомнил я. — У меня свои дела. Необходимо отчитаться перед руководством.

Покровскому отпускать меня не хотелось, но он понимал, что я помог ему неплохо. А моих собственных задач с меня никто не снимал.

— Ладно, майор. Спасибо. Только уж добираться придется своим ходом.

И он хмуровато улыбнулся, протянув мне руку.

На сей раз я добрался без приключений. Лагунов назначил мне доклад на вечер, сам же отправился по «коридорам власти»: горком, обком и тому подобное. Некие неотложные дела.

Мне же нужно было еще раз перепроверить себя, привести мысли в порядок. Для чего понадобился кабинет, стол, чистый лист бумаги и карандаш. Создав этот комплект и дополнив его стаканом крепко заваренного чая в подстаканнике, я приступил к работе.

Через час с лишним пустой остывший стакан стоял на краю стола, а лист был весь исписан и исчеркан: имена, стрелки, восклицательные и вопросительные знаки, волнистые линии. Наглядное свидетельство работы логики и воображения. Вроде бы должно попасть в цвет.

Я глянул на часы: через десять минут. Зная точность полковника, я не сомневался, что опаздывать нельзя.

Еще раз повторив выводы, позадавав себе вопросы и ответив на них, я скомкал бумагу в шарик, положил в пепельницу, поджег спичкой. Бдительно проследил, чтобы прогорело все, еще и растолок пепел спичкой. Вот теперь можно идти.

Лагунов был на месте.

— Соколов? Входи. Сегодня день удивительных событий, а?

— Именно так, товарищ полковник.

— М-да… Ну что ж, присаживайся, разговор не на пять минут. С чего начнем?

— Вы про ограбление сберкассы уже знаете?

— И про твои подвиги в этом деле тоже. Вот как же вы того обормота завалили, вот где досада!

— Понимаю. Но с милицейского сержанта какой спрос? Действовал по всем правилам. Да и правду сказать, этот громила меня едва не уложил. Так что, если бы не сержант Клушин…

Полковник махнул рукой:

— Ладно, чего там жевать мочалу. У тебя, подозреваю, уже и соображения есть по теме?

— Ну а как же без этого, — я позволил себе улыбнуться.

— Излагай.

— Я уверен, что убитый по кличке «Филя» — бывший или действующий военный. Наверное, офицер. Даже допускаю, что разведчик или близко к этому. Уж больно стрелял ловко.

— Не лишено логики, — согласился Лагунов. — Филя, говоришь? Это, возможно, какой-нибудь Филимонов, Филиппов, Филенков, а?

— А может, имя. Филипп. Да хоть бы Феликс. И то не факт.

— Тоже верно.

— Я так понял, что документов при нем никаких?

— Нет. И осмотр ничего не дал. Ни наколок, ни особых примет никаких. Барахло — штаны, сапоги, ватник — такого добра море разливанное.

— Кепка кожаная?

— Немецкая. Тоже завал. Где угодно мог взять. Пистолет проверяют по номеру, но вряд ли найдут.

— Ясно. Теперь машина! Надо поднять ОРУД на предмет проверки. Хотя, я так понимаю, что «Виллисов» этих тоже немало по всяким организациям. Тут стоит и воинские части проверить тоже. Кстати, не исключено, что в задний борт я все же попал.

Полковник кивнул:

— Согласен. Организуем проверку.

— Ну и по разным отделам кадров проверить. Может, где не вышел на работу сотрудник с такими-то приметами. Пропал безвестно.

— Все верно… — как-то задумчиво откликнулся Лагунов. — Ну и главное по этой части: насколько это ограбление может быть привязано к нашей главной линии? А?

— Вот тут, товарищ полковник, есть одна ниточка, но настолько тонкая…

— Ну?

И я последовательно изложил свои соображения, начиная с того, что осенило меня на крыльце Управления и заканчивая тем, что исчезло в огне и пепле.

Итак, в рассказах Наймушина и Егорова, людей, никак не связанных друг с другом, присутствовал персонаж, который может поговорить по-латыни и от которого исходит легкий запах медицинских препаратов. Может речь идти об одном и том же человеке? Вполне. И вот теперь ограбление сберкассы. Здесь присутствует медицинское учреждение: аптека. Да еще как присутствует! Из ее окна место ограбления как на ладони. То есть контроль. И вроде бы не подкопаешься! Ну, аптека, ну сберкасса, случайно рядом оказались… И вот еще словечко инвитро — в пузырьке, в пробирке! Чем не аптекарский жаргон?

— Ну, это не факт, — отмахнулся Лагунов.

— Само по себе — конечно, нет. Так мог любой ляпнуть, кто в гимназии учился. Да и не только. Но все вместе! В совокупности! Уж как-то все так складывается…

Полковник подумал.

— Как, говоришь, этого аптекаря кличут?

— Лапшин Валентин Никитич.

— Наведем справки. Теперь по Наймушину… Погоди-ка!

Он встал, прошел к телефону, набрал номер:

— Лагунов говорит. Покровский у вас? Позовите.

С минуту, наверное, он ждал, потом кратко бросил:

— Что у вас?

В трубке забормотало. Полковник слушал с совершенно бесстрастным выражением лица, затем прервал:

— Не по телефону. Да, жду.

И положил трубку.

— Есть кое-что, — сказал он. Взглянул на огромные напольные часы в дубовом футляре: — Значит, так. Будь у себя. Безотлучно. Жди звонка.

— Есть.

И я отправился в свой кабинет. Чтобы не терять время зря, стал просматривать текущие агентурные донесения. Все это был мой, так сказать, черный хлеб оперативника МГБ, вещи необходимые. Но ничего относящегося к главному делу, здесь не было.

…Сидоров, будучи в пьяном виде, материл коммунистов и Советскую власть нехорошими словами… а что, кого-то хорошими словами матерят? Грамотеи… А Сидорову, дураку, надо мозги вправить, чтобы по глупости не загремел, куда Макар телят не гонял… Хотя, такому балбесу вряд ли поможет.

…Фельдшер Омельченко, похоже, производит незаконные аборты… Фельдшер Омельченко — мужчина или женщина? Поди разбери! Тоже, кстати, медик… Э, нет! Этак бзик на медицинской почве будет. И вообще, это дело милиции, надо будет им переправить. Ладно, дальше.

…Инвалид Григорьев нагло напялил медаль «За оборону Кавказа» и ходит с ней, хотя никакой медалью не награжден… Где-медаль-то раздобыл? Купил, что ли, у какого-то бедолаги, вроде того безногого на рынке? Ладно, отметим, потом разберемся. Дальше…

Так! А вот это, кажется, интересно.

В частном доме по ночам гости, слышны тихие голоса. Подозрительные звуки. Один раз брякнуло, похоже на оружие. Просьба разобраться. Адрес.

Я положил бумагу, задумался. Наши информаторы народ тертый, зря писать не будут. Во всяком случае, этим сообщением пренебрегать нельзя. На днях…

Мои раздумья прервал звонок. Я схватил трубку.

— Зайди, — голос полковника.

В кабинете у него был Покровский. Лицо усталое, но довольное.

— Тебя ждем, — поощрил меня начальник. И заместителю:

— Излагай.

В изложении подполковника дело обстояло так, что они стали «работать» с арестантами из восьмой камеры. Как — раскрывать не стал, да это теперь и неважно. По ходу работы раскололся один — признался, что Рашпиля задушили некие Банкет и Труба, взятые за попытку продажи золотых монет: царских и советских червонцев. С такой темой их пригрели в изоляторе МГБ. Да, так вот: удавили и неуклюже имитировали суицид.

Естественно, Покровский и работники СИЗО принялись за «интенсивный допрос» нумизматов. Труба ушел в отказ, несмотря ни на что, а Банкет все же пошел трещинами: сказал, что задание кончить Рашпиля они получили от надзирателя Жеребкова.

— Вот! — и Покровский торжественно шлепнул на стол папку: личное дело сотрудника СИЗО Жеребкова.

Полковник раскрыл папку, с интересом вгляделся:

— Ты смотри, молодой совсем. Двадцать первого года рождения… Жеребков Максим Афанасьевич. Анкетные данные?

— Безупречные! — подхватил Покровский. — По всем направлениям чист. Член ВЛКСМ. Воевал. Медали. «За Отвагу» есть.

— Да, — Лагунов качнул головой. — Бывает и такое. Он вчера дежурил?

— Да. Сейчас выходной.

— А эти два золотаря не наклепали, часом, на него?

— Вряд ли, — Покровский невольно усмехнулся. — Мы с ними поработали так, что не соврешь. То есть с этим, с Банкетом. Второй-то, собака, не раскололся. Ну да черт с ним!

— Да. Ну что ж, надо брать Максима Афанасьевича. Как минимум, потолкуем.

— Да что там потолкуем, Николай Михалыч! Вывернем наизнанку и высушим. Не сомневайтесь!

— Тогда бери своих оперов. Соколова тоже. И жарьте к нему. Адрес?

— Имеется.

— Давайте.

— Есть!

Через двадцать минут на тентованном «Додже-¾» по полутемным улицам мы мчались на окраину Пскова — надсмотрщик Жеребков жил в частном доме. У тещи. С женой и детьми.

— Там прямо не подъехать, — озабоченно говорил один из оперативников, живший неподалеку. — Шуму наделаем, спугнем еще! Надо машину оставить в укромном месте и пешком до проулка. Да, и с огорода надо будет дом заблокировать.

— Разберемся, — сквозь зубы процедил подполковник.

Подъехали поближе.

— Вот тут встань, — сказал местный опер. — Незаметно будет.

Здесь, в частном секторе, было совсем темно. Шофер пристроил машину на каком-то беспорядочном пустыре.

— Далеко отсюда? — спросил он.

— Метров триста.

— Мне тоже идти?

— Конечно! — ответил Покровский. — А что, замерзнуть боишься?

— Да ну, — смутился водитель. — Я к тому, что машина без присмотра… Место тут бедовое.

— Ничего, — отрезал подполковник. — Не тронут. А тронут — не рады будут. Все, пошли! Тихо.

По дороге он распределил обязанности. Мне велел страховать дом с задней, огородной стороны. На всякий случай. А остальные просто должны войти в дом. Эффект внезапности.

Здешний житель объяснил мне, как обойти здание, в окошках которого тускло теплился свет керосинки. Я кивнул и бесшумным невидимкой проскользнул в обход, без труда вышел в тыл домика. Хотел было перемахнуть забор, но вовремя услышал ворчание пса. Пригляделся: точно, будка, цепь. Какой уж там барбос, не разглядел — тот бухтел из будки. Но лезть через забор точно не стоило. К тому же заднее крыльцо отсюда как на ладони.

Не знаю, как скоординировали действия чекисты, да только псина вдруг стремглав вылетела из своего домика и заорала во всю дурь. Ор мигом подхватили хвостатые собратья, и вся округа залилась неистовым лаем.

— З-зараза! — различил я голос Покровского. — Давай!

Что давать — непонятно, да уже неважно, потому что задняя дверь открылась, в темно-желтом полусвете предъявив силуэт поджарой мужской фигуры. Она стремительно сбежала с крыльца и припустила влево.

А вот теперь мой выход!

Мощным прыжком я перескочил забор. Бросился наперерез. Бегущий метнулся в сторону, но я четкой подсечкой по ногам снес его. Он полетел на грязные от только-только стаявшего снега грядки.

— Лежать! Не двигаться!

Коленом я придавил беглеца к земле и завернул правую руку за спину.

— Жеребков? Жеребков, я говорю⁈ Максим Афанасьевич?

— Д-да…

— Вы задержаны.

— За что-о?..

— За незаконную коллекцию фантиков. Не задавать глупых вопросов!

Чавкая подошвами по раскисшей земле, подбежали коллеги.

— Соколов, взял? Ну, молоток!

— Задача, прямо говоря, несложная, — усмехнулся я.

— Тем не менее… Жеребков, вставай! Не в плацкартном вагоне.

В дверном проеме возникла молодая женщина, и сквозь собачью брехню долетел плачевный стон:

— О-ой… Максим… Максимушка! Да что же это…

— Корнеев, успокой ее, — распорядился подполковник.

Корнеев заспешил к двери, замахал руками:

— Гражданка Жеребкова, идите домой! Идите! Ваш муж задержан органами безопасности. Идите! Ложитесь спать. Вас известят!

— Корнеев! Предупреди их, чтобы никому ни слова, ни звука насчет того, куда муж и зять делся. Не то сами сядут!

— Слыхали? И вы гражданка теща, давайте в дом. И чтобы тише воды, ниже травы! Ясно?

— Пошли, — распорядился Покровский. — Жеребков, двигай копытами. Вперед!

— Ре… ребята, — стуча зубами, забормотал тот, — куда… я не одетый, холодно…

— Не разговаривать! — был короткий ответ. — Вперед.

За несколько минут мы добежали до машины, волоча с собой перепачканного, ошалевшего, так и не начавшего соображать Жеребкова, втолкнули его, сели сами. Понеслись в Управление.

Покровский обернулся с переднего сиденья:

— Ну, говори, паскуда! Как дошел до жизни такой? Как продался за копейку?

В полутьме я не увидел, но услышал, как задержанный затрясся от плача:

— Ребята, простите… Я… Бес попутал! Двое у меня. Двойня родилась… Теща инвалид, тесть погиб. До весны еще дожить… До огорода. Денег не хватало… Бес как под руку толкнул!

— Ну, понятно, бес виноват, а не ты! Только бесу-то плевать на это, а тебе, похоже, высшая мера социальной защиты корячится. А если короче — стенка.

— Как… ребята, как стенка⁈ Мне нельзя стенку, у меня двойня, вот только родились! В феврале. На день Красной Армии… Как же…

— Как-как! Чего раскакался⁈ Посидишь в камере, может сам сообразишь как…

Ну, до камеры пока дело не дошло, а в кабинет подполковника его вскоре втолкнули, грубо кинули на стул. Покровский включил настольную лампу, яркий сноп света направил в грязное, заплаканное лицо.

— Ну! Будем говорить?

— Да… Да, товарищ подполковник…

— Гражданин!

— Да, гражданин подполковник…

— Ладно. Говори!