Ликвидация 1946. Том 1

Глава 15

Кудрявцев протянул нож. Я взял. Пальцы сжали рукоятку. Ну…

Синельников втянул воздух и выдохнул со словами:

— Товарищи… товарищи чекисты, я больше не буду… Клянусь. Простите! Только не убивайте. Прошу! Прошу!

И он заплакал самыми горькими и неподдельными слезами.

Твою мать! Я стоял, стиснув нож, и чувствовал, что не могу. Вся моя природа — русская, советская — вся встала против этого. Нет! Не смогу.

— Возьми, — я передал нож Кудрявцеву. — Синельников!

— Да⁈

— Живи, паскуда. Но с глаз долой! Исчезнешь из города. Навсегда. Понял?

— По…

— Заткнись! Я сообщу Суркову и выше, что ты предатель, ясно? Сдал нам всех. Я тебя вычислил и устранил. Твой труп в реке. Следов нет.

— А… а как?..

— Не твое дело.

И я приказал Кудрявцеву и Боровкову сопроводить этого поганца до вокзала. И проследить, чтобы без лишних глаз. Посадить на ближайший поезд. И пусть катит.

— Чем дальше, тем лучше. Понял? Страна у нас большая, ищи себя. Вставай на верный путь. О прошлом забудь. Жена? Сам виноват. Ее забудь тоже. Не хочешь? Так! Кудрявцев, дай нож, этот идиот мне надоел.

— Нет! Нет! Уеду, уеду!

— Кудрявцев, под твою ответственность. Чтобы никто не видел, что он уехал. Никто! Ни один глаз.

— Есть! Выполним. Не сомневайтесь.

Я и не сомневался. И потому пошел домой.

Направился я не в общагу, а на съемную комнату, где содержался пижонский гардероб. По двору проскользнул незамеченным, бесшумно поднялся на второй этаж. Сунул ключ в скважину…

Странно. Какое-то не то ощущение. Слишком свободно провернулся ключ. Раньше такого не было.

Что-то здесь не то…

Я дернул дверь и сам отшагнул в сторону, не заходя. Подождал. Тихо.

Ладно. Я беззвучно вынул «Вальтер» и пригнулся.

И услышал шепот:

— Только не включайте свет.

— Темнота — союзник чекиста, — я, выпрямился и шагнул в комнату.

Негромкий смех был мне ответом.

В том, что никаких враждебных действий со стороны Веры ждать не следует, я не сомневался. Чутье без слов говорило: Вера не враг. Да, она входит в преступную организацию. Но…

Вот на этом «но» наступала развилка. Я видел тут несколько разных вариантов. и поставил в памяти засечку: обязательно это выяснить. Чем быстрее, тем лучше. С «быстрее» не слишком получалось, однако я не забывал. А Вера сама решила ускорить ход событий.

— Думаю, — сказал я, переходя на «ты», — не стоит спрашивать, как ты смогла вычислить эту комнату. И открыть замок.

— Ну почему же, — спокойно возразила она. — Можешь и спросить. Но слушайте, товарищ майор! Давайте я все по порядку расскажу? Думаю, в четверть часа уложусь. Ну, чуть больше.

— Конечно, — сказал я.

— Начну с того, что про Брянск и городскую управу — это правда. Но не вся. Поверхность.

— Значит, давай вглубь.

— О том и речь…

В сорок первом году студентка Вера Шаталова готовилась закончить учительский институт, но не успела из-за войны. Тут же подала заявление — добровольцем на фронт. Однако ей оказалось уготовано иное.

В первых числах июля внезапно вызвали в УНКГБ на беседу. Беседовал незнакомый старший лейтенант — по тем временам аналог армейского майора.

Этот старлей-майор предложил девушке совершенно неожиданный вариант. Видимо уже тогда, в июле возникло опасение, что Брянск придется оставить. И начали готовить систему глубоко легендированного подполья.

Впрочем, чекист старался выражаться очень аккуратно:

— Вы же понимаете, — внушительно диктовал он, — нужно быть готовым ко всему. И если здесь окажутся немцы, как в Минске, как в Риге, нам надо быть готовыми. На всякий случай. Понимаете?

Сознательная советская девушка все поняла. И согласилась. Подписала бумаги. Старший лейтенант ГБ взял их, аккуратно положил в папку. И лишь тогда позволил себе улыбнуться:

— Вот с этого момента будем знакомы по-настоящему. Старший лейтенант Матвеев.

А ровно через три месяца он явился к ней на квартиру в таком виде, что не узнать: небритый, лохматый, в замызганном ватнике. Был угрюм и по роли, и по жизни — знал уже, что Брянск не удержать.

Так и сказал:

— Ну что, товарищ Шаталова, готовься. Все же сложилось по худшему пути. Не сильно этого хотелось, прямо скажу. Но что есть, то есть. Будем работать в немецком тылу. Первое задание тебе: ты особа образованная, такой самое место в городской управе.

— Где? — искренне удивилась Вера, непривычная к таким названиям.

Чекист сурово усмехнулся:

— Немцы свои органы местной власти создают. Из всякой сволочи. Везде этого отребья хватает, и здесь найдется, это точно. В общем, твоя задача туда устроиться. Ясно? Придется изображать немецкую болонку-собачонку. Противно, понимаю. Но такая наша служба. Легкого нам не обещано.

— Я знаю.

— Тогда работаем.

Он подробно объяснил, как держать связь. И вновь исчез на пару месяцев.

А Вера сумела устроиться в управу.

— Ну… — произнесла она, заметно прогибая себя, — наверное, ты догадываешься, почему взяли.

— За красоту, — сказал я утвердительно, без вопроса.

— В общем, да. Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент. Это факт.

Она помолчала. Затем сказала с заметным вызовом:

— О чем ты думаешь? Была ли этой самой? Была. Подстилкой. Не знаю, как справилась. Сперва сдохнуть хотелось. Думала: вот сейчас петлю сделаю и… Однако, привыкла. Как-то отключалась. Как будто не со мной, и ладно.

Наверное, в темноте ей это легче было говорить. А я и не думал осуждать ее. Кому, как не мне знать, что такое разведка-контрразведка.

Видимо, это было главное усилие, которое ей пришлось сделать над собой. Дальше пошло легче. Она рассказала, что в декабре сорок первого увидела условный знак на стене дома, и вскоре встретилась с Матвеевым.

Тот сообщил, что им поручается ответственное и очень сложное задание: ликвидировать городского голову, паскудного немецкого прихвостня Шефановского. Как минимум. А максимум — генерал-лейтенанта Фридриха Густава Бернгарда, командующего тылового округа 2-й танковой армии. И скупо пояснил:

— Не только мы с тобой, конечно. Несколько групп. Подстраховка.

Вера поняла, что начальник сказал далеко не все. Но вопросов задавать не стала. Начали подготовку.

Тогда она и освоила множество тонкостей шпионского ремесла. Стрелять сквозь одежду; вскрывать замки подручными железками; вести наблюдение на улице и проверяться, не следят ли за тобой; ходить бесшумно; менять внешность; не оставлять никаких следов пребывания в помещениях; использовать в порядке самообороны любой предмет, типа тарелки или дамской шпильки… Куча премудростей! До Бернгарда, правда, было далеко, но к Шефановскому уже подбирались.

Но все внезапно сорвалось.

Как, почему? — этого Вера так никогда и не узнала. Подпольщики, готовившие покушение, были схвачены. Дело засекречено. Сама Вера лишь слышала мутные сплетни, шепотком блуждавшие по управе. Сама она провела две недели «на лезвии бритвы», каждую минуту ожидая появления жандармов…

Однако, обошлось. Но с тех пор она не видела Матвеева, а больше в системе госбезопасности никого не знала. С приходом Красной Армии она ждала, что на нее выйдут, но ее лишь потрясли, как сотрудницу управы, ничего предосудительного не вытрясли и отпустили с миром. Если не считать анкетного клейма «проживала на оккупированной территории» — но таких ведь были миллионы.

Тем не менее, в Брянске оставаться Вера не захотела. Все-таки слишком многие помнили ее при немецкой власти. Почему Псков? Во-первых, подальше от Брянска, а во-вторых, здесь тоже тысячи таких же, с тем же анкетным минусом. Все-таки легче среди них.

Пока шел этот монолог, мой мозг работал, как кочегар на паровозе.

— Так что же получается, — рассудительно сказал я, — никаких подтверждений твоей работы в подполье?

— Никаких, — подтвердила она. — Почему? Думала, конечно. Скорее всего, Матвеев не успел оформить, передать… Ну, осень сорок первого — помнишь, что творилось. А при немцах успел все уничтожить. Чтобы следов не было.

— А здесь?

А здесь Шаталова, очутившись в Горкомхозе, быстро уловила нечто в Щетинине. Сыграла с ним по-женски. Клюнул. Влюбился по уши. Прочее было делом техники. Выйти на шпионскую сеть, погрузиться в нее, выявить ее щупальца…

Я вспомнил намеки покойника Христофорова.

— Послушай, но ведь с твоим-то шармом — какой-то там замнач отдела это же не твой уровень. Мелкая рыбешка! Умные же видят этот диссонанс. Это не подозрительно?

Она негромко рассмеялась:

— Умные видят, что ко мне клеится зампред Облисполкома. Уже приглашал на работу в штат. Но трусит. И хочется, и колется.

— И мама не велит… Женатый?

— Конечно. Слушай, Володя! Можно так? Давай честно: я ведь вижу, что никакой ты не американский агент. Ты вскрываешь эту шпионскую сеть. А я почти всю ее знаю! И я по-прежнему наш разведчик. Я дала присягу. И это не пустые слова. Правда…

Тут она запнулась, а я мгновенно сомкнул все, что бешено работало во мне во время ее рассказа.

И вновь очутился на распутье.

Интуиция и разум потянули в стороны, как лебедь и рак из басни. Разве что щуки не хватает.

С одной стороны — я ей верю. Вот верю, и все тут! Это многолетний опыт, он как свет фар в ночи, он видит истину.

Но разум, логика! Они шептали мне, что это может быть опять проверка. Хитроумный ход со стороны противника. Все эти сказки о Брянском подполье, о потерянной связи с НКВД. Все ради того, чтобы поймать меня на каком-нибудь проколе. Вдруг поверю? Поведусь! Тогда пиши пропало. Раскололи.

Она как будто угадала мои мысли.

— Не веришь? Понимаю. Я бы тоже постереглась.

— Погоди, — перебил я.

Как проверить ее? А вот как.

— Слушай, а ты знаешь, я ведь пробил крота. Того, кто у вас стучит в МГБ.

— Да черт с ним, — нетерпеливо сказала она — Это уже неважно. Тут другое…

Вот тут я ей поверил. Вряд ли возможно так сыграть! Если бы она в самом деле была шпионка, она бы от такого известия запнулась бы. Хоть на секунду. Хоть на полсекунды! Но это ее даже не задело.

Ладно! Поверим. Всего не предусмотришь. В случае чего — действуем по обстановке.

— … ты можешь мне не верить. Согласна. Но я вот что тебе скажу…

Она ушла, а я остался и никак не мог заснуть. Чертыхался, ворочался, давно миновала полночь, утром на службу, а я все не спал.

Не давало уснуть то, что она сказала напоследок. Это ведь походило на правду, я тоже успел подумать в этом направлении… Похоже, похоже! Значит, проверим.

Не заметил, как уснул. Утром чуть не проспал. Помчался, как ошпаренный — мне надо было перехватить Кудрявцева до входа в Управление.

Успел. Впрочем, он тоже явно искал этой неофициальной встречи.

Мы остановились за углом метрах в двухстах от входа.

— Посадили этого на поезд? — негромко спросил я.

— Да. Общий жесткий вагон до Москвы. А там на все четыре стороны.

— Хорошо. Никто не видел?

— Нет! Ничего подозрительного. Я смотрел в оба.

— Хорошо, — повторил я. — Вот что, Иван… Я вчера, наверное, слабину дал. Но не смог, понимаешь?

— Да что вы! Конечно, понимаю. Служба службой, но мы же люди.

— Рад, что ты меня понял. И начальству — молчок. Придет время, скажем. Ты, главное, Боровкову внуши.

— Да уже вчера вдолбил, чтобы рот на замке держал. Но вот что: ведь рано или поздно спохватятся? Жена этого Синельникова: муж пропал! В милицию побежит.

— Да очень просто: почуял, что вокруг него тучи сгущаются, что угодил меж двух огней. И смылся. Да, объявят розыск, начнут искать. И найдут, наверное. Но не скоро. Нам до того времени надо будет всю резидентуру взять. За это нам мелкие грехи простят.

— Понял. А с запиской что?

— О ней тоже пока молчим. Вот, смотри.

В записке печатными буквами значилось:

ЖДИ. ПРИДЕМ НА ВЫРУЧКУ. СВЯЗЬ ЧЕРЕЗ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА.

Кудрявцев в задумчивости почесал лоб:

— Так ведь эта линия нам теперь уже без надобности?

— Пока так, а дальше посмотрим. Ты не бойся, без работы не останешься! Ты этот военно-строительный батальон знаешь?

— Ну, не особо. Специально им не занимался. Хотя не помешало бы! Состав там тоже тот еще! Бывшие пленные, штрафники. Западная Украина, западная Белоруссия. Короче, публика темная.

— Вот-вот! Прямо питательная среда. А Суркова знаешь?

— Нет. Так детально не вникал.

— Теперь вникай. Все об этом Суркове. Но так, чтобы он и ухом не повел! Чтобы и пылинки подозрения у него не возникло.

— Сделаем, не вопрос.

— Вот этим и займись. А с начальством я сам решу.

Первым делом я заглянул к Покровскому:

— Разрешите, товарищ подполковник?

— Входи. Есть новости?

— Да.

…Выслушав, подполковник задумался. Долго, не мигая и молча смотрел на меня.

— Значит, говоришь, путем оперативных мероприятий?

Я кивнул.

— Это Шаталова у тебя — оперативное мероприятие?

— В основном.

— Темная личность. Ну да ладно. Значит, считаем, что две крупные рыбы у нас есть: Щетинин и Сурков. Так?

— И еще Лапшин. Но это мало. Надо вскрыть все.

— М-да.

Покровский вновь задумался. Пробарабанил пальцами по столу какой-то мотив. Вдруг спросил без улыбки:

— Слушай, Соколов. Не думай, что я лезу куда не надо. Это как раз куда надо. Ты с этой Шаталовой — того?

— Нет, товарищ подполковник, — отчеканил я нарочито официально. — Не того.

Он хмыкнул, но прямо переспросить не решился. Сказал:

— Ну, баба-то она шикарная. Огонь! А?

— Я умею владеть собой.

— Ну, Соколов! Железный ты мужик.

Вот тут он позволил себе усмехнуться. Я пожал плечами.

— Ладно, — он сменил тон. — План ближайших мероприятий?

— Вы командира военного стройбата хорошо знаете?

— Нет. Шапочно. Подполковник Проценко. Но сразу скажу: тип так себе. Ловкач. Шахер-махер. Положиться на него нельзя. Но зацепки там есть. Оперативные данные будут.

— Вот это и надо в первую очередь.

— Согласен. Включим зажигание.

— А Щетинина я возьму на себя. Но брать его сейчас рано. Оборвем корни. Еще бы день-два, я все его главные связи выявлю. А не главные уже не будут представлять опасности.

— Ладно. Несколько дней у нас в запасе есть. А потом, чую, Москва насядет на нас так, что шея затрещит. И жди варягов.

— Должны успеть.

— Вот то-то и оно. Вопросы?

— Не имею.

— Вперед!

— Есть.

То, что в стройбате у Покровского свои прихваты есть — это так и должно быть. У чекиста такого уровня свои глаза и уши должны быть в идеале везде. Но и Кудрявцев пусть работает. Опыта набирается. Глядишь, найдет что-то свое. Парень он перспективный. На вырост.

А что касается Щетинина… Тут я в разговоре с начальством малость слукавил. Но из лучших побуждений. Здесь необходимо было учинить проверку.

Встретиться договорились у меня же на квартире. В том же составе. Трое.

Идя на эту встречу, я испытывал сложную смесь чувств. Ведь тут решится многое, если не все. Может, и моя жизнь.

Вторая! — усмехнулся я про себя. Но не будем об этом. Что сделано, о сделано, путь выбран. Теперь будь, что будет.

Я пришел чуть пораньше, дверь оставил приоткрытой. Там, конечно, люди ходили, голоса звучали, но все это было мимо, я был уверен, что нужные звуки сразу отличу среди других.

Так оно и вышло. Я услыхал их шаги издалека, еще на лестнице. Тут же проверил «Вальтер». На автомате, так сказать. Куда ж он денется!

— Можно?

— Входите.

Вера вошла первой, Щетинин следом. Видно было, что на взводе, хоть и старается держать себя в руках. Я улыбнулся, пригласительно повел рукой:

— Прошу, присаживайтесь! Есть хорошие новости, сразу скажу.

Это был своего рода тест на реакцию Щетинина. Такое сообщение, конечно, должно было его оживить. Но он лишь криво улыбнулся.

Слишком озабочен, слишком что-то ворочает в голове.

Того-то мне и надо.

— Итак, — сказал я. — Вычислил я доносчика. И мало того. Ликвидировал.

Это стало новостью не только для Щетинина, но и для Веры. Он как-то так нервно передернул плечами. Она не дергалась, но внимательно воззрилась на меня.

— Это некто Синельников, — объявил я. — Знакомое имя?

В глазах Щетинина промелькнула бесплодная попытка узнавания. Нет. Не вспомнил. Вера чуть сузила красивые темно-синие глаза:

— Синельников? Знаю. Это экспедитор с продбазы, помнишь? Мы у них недавно продукты забирали для сотрудников.

— А! — вспомнил Щетинин. — Да. И что, он передавал данные?

— Да. Мне, — усмехнулся я. — Теперь не передает. Все шито-крыто, не волнуйтесь. Все на мне и замкнулось. И скрылось.

— Скрылось в земле? — попробовал сострить Щетинин.

— Не совсем, — я встал, прошелся, как бы разминаясь. — В воде. В реке Великой. Сейчас уж, возможно, в Псковском озере… А, впрочем, какая разница!

Я оказался у Щетинина за спиной. Взглянул на Веру. Она сидела, положив ногу на ногу, совершенно невозмутимая.

Ну, пора!

Бесшумно я вынул «Вальтер». Шагнул к гостю. Он повернул голову — и окаменел, увидев дуло пистолета, смотрящее в лицо.

— А теперь, — сказал я, — как говорят мои соратники-американцы: правду, только правду, и ничего, кроме правды.