Ликвидация 1946. Том 1

Глава 4

Через пять минут весь личный состав был на месте. Ого! Сам полковник Лагунов собственной персоной. Смех, шутки-прибаутки если и были, мгновенно стихли. И если кто успел слегка приложиться к стакану, тут же протрезвел.

— Все в сборе? — негромко спросил полковник у Покровского.

— Кроме тех, кто на дежурстве по Управлению. Еще один в госпитале, трое в командировке.

Лагунов согласно кивнул и повернулся к нам.

— Внимание личному составу, — негромко начал он. — Нам сейчас предстоит боевая операция. Обнаружена вооруженная преступная группа, которая базируется в городе. Ликвидировать ее должны мы. Задача: подобраться скрытно и стремительно, окружить и ликвидировать. Предупреждаю: ликвидировать не значит убить! Нам не нужны трупы. Нам нужны задержанные как источники сведений.

Он сделал паузу, обвел взглядом присутствующих. Веско, с расстановкой сказал:

— Не буду говорить вам об ответственности и опасности задания. Вы это прекрасно понимаете и сами. Приступаем немедленно. Десять минут на сборы. Свет в комнатах оставляем включенным, создаем иллюзию присутствия. Дополнительное оружие получите при выезде. Ответственный за проведение операции — подполковник Покровский. Через десять минут здесь. Выполнять!

Десять минут на сборы. Это значит — оптимальная форма одежды. Просторная и не стесняющая движений. Куртка или ватник. Армейские брюки. Прочная надежная обувь. Головной убор. В моем случае — кепка-восьмиклинка, приобретенная на барахольной части все того же рынка. Медикаменты: йод, вата, бинт. Трехцветный фонарь. Складной нож. Пистолет, само собой. Некоторые ребята, я знаю, предпочитали старый добрый «Наган» — но это частности. И еще дополнительное оружие, которое обещал полковник и которого пока не видать. Но если сказал — значит, будет!

Через десять минут все вновь собрались, полностью экипированные. Собранные, немногословные, суровые. Полковника уже не было. Распоряжался Покровский.

Мы узнали: к черному ходу общежития подъедут три крытых военных «студебекера». Все максимально быстро и скрытно грузятся туда, там получаем автоматы, едем к месту операции, изображая из себя армейскую автоколонну, что якобы не должно вызвать никаких подозрений. Место — бывший продовольственный склад, со времен боевых действий заброшенное помещение, где некая банда создала базу. По оперативно-агентурным каналам сегодня у них большой сбор. Что они хотят сотворить — неизвестно, но есть шанс накрыть их сейчас. Этот шанс упускать нельзя. Операция проводится силами исключительно МГБ из соображений не допустить утечку информации. Только машины попросили у военных, не посвящая тех в курс дела. И оружие. Ну и водителей, разумеется — сверхсрочников, надежных, опытных людей.

— Все ясно? — с напором говорил подполковник. — Еще раз: подъезжаем, рассредоточиваемся, окружаем склад. Предлагаем сдаться. В случае неповиновения открываем огонь. Не на поражение! Предупреждаю особо: стреляем по конечностям. Оправдания не принимаются! Помним: мы государственная безопасность! Ни больше, ни меньше. Война кончилась? Для нас — нет! У нас вся жизнь — линия фронта. Только фронт другой. Враг другой. Мы его должны брать живьем! И точка.

Высокий худощавый мужчина невдалеке от меня явственно хмыкнул, головой мотнул иронически. От Покровского это не укрылось.

— Капитан Лосев! Вы с чем-то не согласны?

В голосе прозвучала ядовитая вежливость.

Сказать, что с чем-то не согласен — этого капитан себе позволить не мог. Но все же буркнул:

— Согласен. Я только не понимаю, зачем нам этих гадов жалеть⁈

— А я разве сказал — жалеть? — подполковник повысил голос. — Я сказал — брать живыми! Это совсем не то же самое. А если ты не понимаешь, зачем их брать живыми — так это плохо, Лосев. Очень плохо! Это служебное несоответствие… Ладно! После операции поговорим об этом. Сейчас — по машинам!

И через несколько минут я и несколько сослуживцев, которых я едва знал, очутились в кузове «Студебекера». Подскочил шофер, старший сержант — бойкий, развязный парень в лихо скособоченной пилотке:

— Товарищи чекисты, автоматы разбирайте! Вон там, в ящиках. Кому что достанется. Да смотрите, не потеряйте, не поломайте ничего! С вас как с гуся вода, а с меня взыщут, останусь без получки.

— Болтаешь много! — цыкнул на него кто-то, и балабола как ветром сдуло.

Стали разбирать оружие. Это были разнородные автоматы, вернее, пистолеты-пулеметы: ППШ, ППС, а также трофейные немецкие МП-40. Видно было, что армейское начальство постаралось столкнуть в МГБ-шную операцию разный неликвид, который не жалко. Возможно, даже неучтенка — в первые послевоенные годы таким добром была завалена вся страна, а уж военные склады тем более.

Мне достался «Судаев» — уродец военных лет, автомат эконом-класса. Примитивный до безобразия, зато безотказный. Я отстегнул магазин, проверил — под завязку. Передернул затвор, щелкнул контрольным спуском — как часы! И это главное. А эстетика в данном случае — дело десятое.

Поехали. Расселись по боковым лавкам. Сослуживцы оказались не из говорливых, разве что один, совсем юноша, показался мне заметно бледнее прочих. Нервничал, наверное. Но виду старался не подать. Крепко сжимал в руках ствольную коробку МП-40.

Ехали быстро. Опытные шофера, должно быть, четко выдерживали дистанцию. Трясло, конечно, в кузове немилосердно. А потом мы повернули влево, и ход стал плавным — должно быть свернули с разбитого асфальта на грунт.

Не знаю, как начальство разрабатывало операцию, но я с самого начала сомневался, что видом военной автоколонны нам удастся обмануть бдительность бандитов. Но и начальство, надо полагать, было не глупее меня. Весь расчет был на то, что нам просто удастся сравнительно быстро подлететь к этой заброшке, а дальше — по обстановке. Проще говоря — как получится.

— Слушай, — вдруг быстро сказал юноша напротив, — ты же у нас недавно… Переводом из СМЕРШа?

Я кивнул.

Он нервно сглотнул и повторил:

— Слушай, а вот я хотел спросить… Ты же в войсковых операциях участвовал?

Я знаю, что Соколов участвовал во многих операциях, но, если сейчас придется вспоминать детали, а его память не отзовется… Но, к счастью, обычно «спящая» в нужный момент она все-таки просыпалась. Возможно, чувствуя мои попытки к ней обратиться.

В общем, я пока не знал, как это работает, но перед внутренним взором пробежала история ликвидации бандеровской шайки близ Львова осенью 1944 года. Контрразведчиков Третьего Белорусского фронта бросали туда на усиление, было дело.

Село, горящая хата, бестолково мечущиеся фигурки бандитов, застигнутых врасплох нами, сводным отрядом СМЕРШа и НКВД… Ствол моего ППШ сверкал вспышками коротких очередей, я видел, как враги валятся в сырую от дождя траву.

Но ответить я так и не успел. И не узнал, о чем именно коллега хотел узнать. Справа грохнул выстрел из трехлинейки — как будто совсем рядом, в двух шагах. И чей-то истошный крик:

— Вперед! Вперед!

В такие мгновенья инстинкт куда сильнее разума. Не берусь сказать, как мы все вылетели из кузова. Как-то память не удержала это. Миг, провал — и я на улице, в холодных сиренево-голубых сумерках.

Окраина, грязно-снежное поле в проталинах. Сильно запущенное длинное одноэтажное здание склада с провалившейся кое-где крышей. Бегущие, пригнувшись, фигурки. Вспышки и грохот выстрелов.

Я мгновенно выбрал отличную позицию: бетонный блок, метрах в сорока от склада. Бросившись туда, я сгруппировался за этой глыбой, сразу же ощутив стылость еще не оттаявшей земли.

Не один я такой умный. Рядом со мной плюхнулся один из незнакомых спутников из «Студебеккера», матюкнулся:

— …! Ну, майор, что делать будем⁈

— Думать, — сказал я, осторожно выглядывая из-за бетона.

Дикая беспорядочная пальба оглашала окрестности, и уже по одному этому было ясно, что о боевой тактике бандиты представления не имеют. Каждый палил в белый свет как попало, о согласованной системе обороны и огня речи не было. И отлично!

Из ближайшей к нам складской двери какой-то дурак молотил из ППШ почем зря. Благо, в диске семьдесят один патрон! Вот он уже половину расстрелял впустую.

Я вмиг смекнул: если сейчас завалить этого стрелка, ворваться в здание, то мы сразу схватим Бога за бороду. Умело маневрируя, используя интерьер, сможем ударить банде в тыл — и, считай, оборона сломлена.

— Думальщик… — пробормотал мой напарник. — Ну и что надумал?

— А вот что, — сказал я.

И привстав, лупанул короткой очередью в дверной проем. И еще раз.

Острый вскрик боли. Стрельба заткнулась.

— Вперед! — крикнул я, прыжком перемахнув через блок.

В бою все решает скорость, темп. Действуешь быстро — значит, действуешь верно. Я влетел в дверь, напарник за мной.

ППШ валялся на пороге. Тяжелораненый бандит корчился на полу.

— Вот с-сука, а⁈ — и чекист врезал двумя подряд одиночными из МП-40.

Тело забилось в предсмертной агонии.

— Ты что? — прикрикнул я. — Забыл, что сказано⁈

Тот на миг оторопел — видать и вправду из головы вылетело. Но тут же нашелся:

— Да хрен с ним! Все равно не жилец!

Я лишь рукой махнул, да и то мысленно, поскольку физически махать было некогда.

Полутьма. Вспышки выстрелов. Бешеные вопли. Мечущиеся поодаль тени.

Одна из них вдруг возникла в двух шагах. Я хлестанул ей очередью по ногам.

— А-а! — дикий вскрик. Враг мешком повалился на пол.

— В этого не стреляй! — крикнул я, ногой отбрасывая выпавший из рук раненого карабин.

— Граната… — задыхаясь, прохрипел соратник. — Вот!

И показал красный цилиндрик, больше похожий на маленький огнетушитель, чем на боевое оружие.

— Итальянская, — пояснил он. — Трофейная!

Я смекнул, что вреда от такой фитюльки будет не сильно больше, чем от светошумовой.

— Бросай!

Он швырнул гранату в большое помещение, отделенное полустенком, и мы оба бросились под его защиту.

Хлопнуло совсем несильно, вроде елочной хлопушки — тем не менее, кто-то истошно взвыл:

— Братва, атас! — а дальше матерно.

Я выставил ствол «Судаева» в простенок, шандарахнул очередью в потолок — мера психологического давления. И надавил еще:

— Кто хочет жить, бросай оружие! Вы окружены! Кто будет стрелять, будет уничтожен!

И услыхал, как мой грозный приказ повторили голоса где-то за стенами:

— Сдавайся! Хенде хох! Кто сдастся, тому гарантируем жизнь!

В азарте боя кто-то позабыл, что сражается не с немцами, а со своими…

К черту! Какие это свои⁈ Хуже немцев, хуже фашистов!

Недружно, вразнобой хлопнули несколько одиночных выстрелов. Им ответила яростная очередь из ППШ, а через пару секунд зло залаял МП-40. И тут же — топот, мат, яростные и жалкие выкрики…

Я понял, что наши основные силы пошли в решительную атаку. Ну и нам отсиживаться нечего. Пан или пропал!

— Вперед! — крикнул я, выскакивая из-за стены. И тут же налетел на лохматого небритого типа в каком-то дедовском армяке.

«Судаев» — штука, не сильно приспособленная для рукопашной, но какая-никакая железяка. Вмиг перехватив автомат, крышкой ствольной коробки я врезал этому обормоту в скулу, и он рухнул как подкошенный.

Здесь уже кипела рукопашная, перемежаемая выстрелами, но я стрелять побоялся, чтобы не зацепить кого-то из своих. И все это в полутьме!

Кто-то упал ничком, еще кто-то рухнул навзничь. А на меня вынесло ошалелого детину в темном шевиотовом пальто, с револьвером в руке. Здоровый амбал, выше меня, и в плечах косая сажень.

Я вскинул автомат горизонтально — несложный прием «шлагбаум» — на! Точняк в рыло, в переносицу. А когда он, оглушенный, ослепленный от боли, зашатался, я врезал ему четким апперкотом с левой. Нокаут! Уноси готовенького.

— Сдаемся! — истеричный голос прорезал шум. — Сдаюсь! Сдаюсь!

Так завопил один, но его крик стал переломным пунктом. Дрогнули все.

— На пол! — заорал кто-то из наших. — На пол, мордой вниз, руки за голову!

Бандиты поспешно стали бросать оружие, укладываться указанным способом.

— Не стреляйте! Не стреляйте, млять!.. — твердил один, видимо, вне себя от пережитого ужаса.

— На пол! На пол!

Бой кончился.

— Осмотреться, — последовала команда Покровского. — Есть потери?

— Вроде да… — глухой голос в ответ.

А я вдруг вспомнил про подстреленного мной противника и поспешил туда, где его оставил.

Разумеется, не забыл и о том, что где-то там остался карабин, и принял меры безопасности. Было уже почти совсем темно, я включил фонарь с синим светофильтром, подсветил — карабин валялся там, куда я его и отпихнул. Раненый, лежа на полу, тяжело дышал и постанывал. Но был в сознании.

Я осветил его лицо: молодое, самое простецкое деревенское лицо жителя русского Севера, светлые волосы. Светлые глаза, глядящие на меня настороженно, но без вражды.

Странно, но парень мне чем-то безотчетно понравился. Почему? Не знаю еще. Да мало ли какими путями тогда людей заносило в банды! В конце концов, не все же там закоренелые злобные враги…

— Живой? — спросил я дружелюбно.

— Как будто… — сквозь зубы процедил он.

— Уже хорошо, — пошутил я. — Ну, давай посмотрим, что там у тебя.

Я убрал светофильтр, подвесил фонарик за петлю на пуговицу куртки, осветив «операционное поле».

Первичный осмотр показал, что пациенту моему, в общем-то, повезло. Оба ранения сквозные, причем в левом бедре пробиты лишь мягкие ткани. В правом — да, перелом, пуля перебила бедренную кость чуть повыше колена. Но и это поправимо. При правильном лечении через год плясать будет.

Конечно, если в лагере дадут такую возможность…

— Ну ладно, — я заговорил бодрым тоном. — Ничего страшного не вижу, сейчас первую помощь окажу. Приятно не будет, говорю сразу. Терпи.

И я ножом распорол штанины, слыша, как в месте основного пленения банды разгорается нервный спор с прожилками ругани.

— Куда ты смотрел, дубина стоеросовая⁈ — закипал Покровский. — Где у тебя глаза, у кочана мороженого?

Кто-то невнятно оправдывался:

— Да я, товарищ подполковник… Я ж думал Витьку прикрыть огнем! А то ему того…

— Думал он! Зачем тебе думать? Здесь я думаю. А тебе выполнять!

— Так я ж и выполнял…

— Молчать! — подполковник рассвирепел.

Я приступил к обработке ран йодом.

— Терпи, — предупредил я, почувствовав, как пленник стиснул зубы. А я стал готовить ватно-марлевую повязку.

— Это ты стрелял? — вдруг спросил парень.

— Я, — не стал я отрицать. — А что мне было делать, пирог тебе дарить с малиной?

— Так я и не спорю, — глухо сказал он.

— Сам подстрелил, сам тебя и вылечу, — бодро сказал я. — Еще спасибо скажешь… Ты как к этим гнидам попал-то? Ты ж вроде не такой!

Конечно, я так сказал намеренно, решив, что ничего не теряю. Если замкнется, то и так замкнется, а расшевелю его — глядишь, польза будет.

— Да сам не знаю, — вдруг чистосердечно признался он. — По дурости!

Ты смотри! Сработала психология!

— Да уж… Ладно, поумнеешь теперь. Ты же не стрелял?

— Не. Вообще ничего… Ну, не успел ничего сделать.

— Уже неплохо. Звать тебя как?

— Митька.

— Ага. И Митькой звали…

— Чего?

— Ничего. Ты уж нормально говори — Дмитрий! Фамилия?

— Егоров. А тебя… То есть, вас?

— Можно и — тебя. Володя.

Он помолчал. Я быстро делал перевязку. Он вдруг понизил голос:

— Ты это, Володь… Слышь?

— Слышу. Что хотел?

— Да это… Я что скажу: старшой наш, он…

Митя запнулся, не решившись сказать с первого раза. Я подстегнул:

— Э, нет, Дмитрий. Давай уж так: сказал «а», не будь как «б»!

Он откашлялся:

— Да. Хочу сказать. Только ты это… Смотри, я ничего не говорил!

— На условиях анонимности? Ладно, ладно, я тебя понял. Неохота в лагерь?

— Да провались он, этот лагерь, ни дна ему, ни покрышки!

— Правильно рассуждаешь. Ну, обещать не стану, но постараюсь.

Говорил я это не для красного словца. Я увидел, что парень вправду, не безнадежен, в шайку-лейку попал на самом деле по глупости и теперь горько о том жалеет… Короче, я твердо решил ему помочь.

— Ну, говори, Дмитрий Егоров, говори.

— Ну… Я, конечное дело, точно не знаю, но сдается мне, что старшой наш… он, того. Не совсем из блатных!

— А кто же? Соловей-разбойник?

— Да нет, — Дмитрий поморщился, не поняв иронии. — Он шпион!