Ликвидация 1946. Том 1

Глава 20

Я четко осознал, отчего бывший штрафник предпочел зарезаться, но не попасть в наши руки. Не знаю, что ждало его на том свете, но на этом — и в предварительном заключении, и потом в лагере — он бы существовал в психическом аду. В непрестанном ожидании неминуемой мести, которая может прийти в любой момент, и быть не просто расплатой за измену, а чем-то запредельно жестоким. Это он сознавал совершенно ясно, и предпочел смерть жизни в постоянном страхе.

При первом же взгляде на Суркова я понял логику самоубийцы. При том, что ничего особенного вроде бы в этом псевдо-капитане не было. Физические кондиции — примерно мои. Рослый, подтянутый, плечистый. С этого же первого взгляда мой бывалый глаз распознал, что у него неплохая спортивная подготовка, и сейчас он упражняется регулярно. Но это в рамках нормы, ничего, сверх того. Да и лицо как лицо. Рядовой грубоватый облик военного человека той поры. Широкие скулы, плотно сжатый, без улыбки большой рот. Но вот глаза…

Воистину говорят, что глаза — зеркало души. Если так, то у этого типа, должно быть, души вовсе не было. Взгляд даже не ледяной, а какой-то потусторонний, что ли. Как будто на тебя смотрит бездна. Как будто там, глубоко внутри этого существа, где у нормального человека чувства, у него — ничего. Ни любви ни к кому, ни жалости, ни даже сочувствия. Что есть? А черт его знает. Мне это неинтересно.

Но вдруг стало интересно — где тут причина, а где следствие? Пошел он в холуи к немцам из-за того, что уже был не человеком, а каким-то смрадом из преисподней? Или же нацисты убили в нем остатки человечности, и он стал нежитью?

Впрочем, это всего лишь секунда. Я не Достоевский, копаться в этом не буду. Передо мной нечисть, посланец из тьмы. Факт. Ему не место среди людей. Я должен с этим справиться. Все.

И на его бездонный взгляд мне плевать. Я прошел в комнату, сказал:

— Ну вот, наконец, все в сборе. Правильно я понял, что это и есть штаб-квартира нашей организации?

— Одна из нескольких, — сказал Маслов.

— Разумно, — сдержанно одобрил я. — Но я имел в виду больше личный состав. Втроем решаете все вопросы?

— Да, — ответил Сурков.

Голос ровный, глуховатый.

— Ну что ж, — я по-хозяйски подсел к столу, — теперь будет квартет.

— Чего? — не понял Сурков.

— Четверо, значит, — процедил Маслов.

— А, — сказал тот.

Интонации у него было совершенно безжизненные.

Общаясь, я безошибочно ловил настроения этой троицы. Они явно были аккуратные и подчиненные. Все трое готовы были безоговорочно признать меня лидером.

В общем, я был к этому готов. Но все же оказалось малость неожиданно.

Почему так?

Я прогнал ситуацию через аппарат анализа. Вывод: наверняка они нащупали в эфире ту самую радиостанцию «Зодиак». И уже совсем, окончательно поверили в намерения бывших союзников «освободить» нас. И я решил объявить прямо и даже с начальственным напором:

— Скажите, у вас есть рация?

Они переглянулись. Пауза. Я все вмиг смекнул:

— Есть? Надеюсь, вы сами ничего не передавали в эфир? Работали только на прием?

Тут разговор принял самый деловой, партнерский характер. Правда, речь держали Маслов со Щетининым — «интеллектуальный блок» организации. Сурков — «силовой блок» — отмалчивался, но его безмолвное присутствие явно давило на гражданских лиц. Я чувствовал это по их мельчайшим мимическим и вазомоторным реакциям. И внезапно понял, что причина здесь исходная. Он родился на свет монстром. С нечеловеческими отклонениями. А нацизм как будто нарочно придумали для таких, как он.

Конечно, данная философская мысль пронеслась мимоходом. Главное — детали. Я нащупал верную тему, правильно развернул ее. Выяснил, что резидентура владеет двумя радиостанциями. Одна — официальная, в стройбате. Другая — потайная, на одной из конспиративных квартир. Радист один, он же штатный радист стройбата, сержант. Неясный тип, проходил проверку СМЕРШ как подозреваемый в службе в РОА. Подозрения были весомыми, однако подтвердить их не удалось. Тем не менее, как говорили в дореволюционной юриспруденции, «остался в подозрении». И отправился дослуживать в стройбат на неопределенный срок.

Интересная информация! Судя по тому, что Вера ничего мне не говорила о рациях, значит, и она не знала о них. И о тесной связи резидентуры со стройбатом. Иначе бы обязательно сообщила.

Тут я бегло подумал о том, что и армейская контрразведка, и политработники совершенно упустили из виду батальон Проценко. Не занимались им никак. И воинская часть превратилась в прикрытие для шпионской деятельности.

Теперь исправлять это нам, МГБ.

— Значит, сами вы в эфир не выходили?

— Ну как? — тем же мертвым тоном произнес Сурков. — Батальонная рация всегда в эфире, как без этого? Это же рабочая связь. Другое дело, что ничего своего мы не передавали. А вторая резервная. На прием работали, да. А больше ничего.

— Конспирация стопроцентная, не волнуйтесь, — вставил свое и Щетинин.

— Я вообще не волнуюсь, — холодно молвил я. — Я предусматриваю. Значит, вы знаете о плане «Дропшот»? И что в ближайшие дни нам надо быть готовыми выступить?

Пауза. Трое переглянулись.

— Мы вроде бы нащупали эту станцию… Зодиак, — проговорил Маслов. — Но не уверены.

Я понял его мысль и тут же подхватил:

— Хотите убедиться? Давайте! Я готов подтвердить. Мне только надо услышать позывные.

И понес дальше, с умным видом. Говоря так, конечно, блефовал. Но в нашем деле такое сплошь и рядом. Всего предугадать нельзя, а мямлить и тормозить еще хуже. Мало что так ценно в разведке-контрразведке, как уверенность в себе. Разберемся! В радиоделе я не знаток, врать не стану, но какими-никакими азами владею.

— Ну хорошо, — оживился Маслов. — Давайте попробуем на резервной рации. Когда?

— Чем быстрее, тем лучше, — твердо сказал я. — Сегодня?

Маслов повернулся к Суркову:

— Это возможно? Будет Марчук свободен?

— Будет так, как я прикажу, — был ответ.

— Значит, организуем.

И этим же вечером на одной из квартир провели радиосеанс. Радист — тот самый сержант стройбата Марчук — оказался длинным тощим типом с неприятным носатым лицом, каким-то одновременно и лакейским и надменным. Он мгновенно подтвердил свою службу у Власова в РОА:

— Ага, во второй дивизии. Генерал Зверев был у нас комдив, слыхали о таком?

— Слышал. Радистом были?

— Да, в штабе полка. Только следов никаких не осталось, — он хихикнул. — Ваши подозревали. И так крутили-мотали меня, и этак, а доказать не смогли. То есть, извините… Ваши — это я так…

— Ничего, — усмехнулся я, хотя прямо подмывало двинуть ему в похабную рожу. — Ну, давайте попробуем.

Аппаратом оказалась немецкая переносная рация фирмы «Лоренц». Довольно мощная штука. Марчук нацепил наушники, включил питание, довольно долго искал нужный диапазон, чертыхался.

— Чего только в эфире нет! — пробормотал он извиняющимся тоном. — Так вот сразу и не найдешь…

Однако нашел.

— Тихо! — вскинул левую руку, правой осторожно вращая верньер. — Тихо. Кажется, есть сигнал.

— Морзянкой передают? — спросил я.

— Да, — он кивнул. — По-русски. Странно так говорят… Прогноз погоды какой-то.

— Прогноз? — нахмурился Щетинин.

— Да. Тридцатого апреля на большей части территории СССР ожидаются дожди. Без осадков в северо-западных областях, в Сибири, в Средней Азии… И повторяют все время.

— В этом должен быть некий смысл, — пробормотал Маслов. — Тридцатого апреля⁈

В голосе прорезалась догадка, но здесь и меня осенило.

— Дожди! — победно воскликнул я. — Можно даже сказать — ливни! Это падение капель, план Дропшот! Все верно, это финальный сигнал нам, агентуре ЦРГ. А теперь посмотрите.

И я вынул текстовку, напечатанную на «Ремингтоне».

— Английский знаете, Павел Николаевич?

— Разберу.

Читал он с некоторым напряжением, но видно было, что смысл доходит.

— Что там? — не утерпел Щетинин. Сурков молчал с сумрачным видом, но видно было, что заинтересован.

— Потом, — буркнул журналист. Поднял взгляд на меня. — Скажите…

Я тут же перебил:

— Как связь держу? Всего сказать не могу, но поверьте, что наши люди работают везде. В том числе… Вы меня поняли?

Все это я говорил абсолютно безапелляционно, и про «Дропшот» тоже, который, вообще говоря, был введен в действие лишь в самом конце 1949 года. Но все так удачно совпало! Особенно передача «Зодиака» про осадки — сразу напомнившая мне легендарное «Над всей Испанией безоблачное небо».

Радист Марчук довольно долго слушал, потом сказал:

— Ну, они все это повторяют и повторяют. Вряд ли что-то новое скажут.

— Стараются охватить всех, — заявил я авторитетно. — Таких ячеек, как наша, много, и число их растет. Тридцатого апреля? Отлично! Значит, выступить всем согласованно надо двадцать девятого. Послушайте, господа, я вас уверяю: наша агентура находится так высоко! Вы даже не представляете, что будет в Москве двадцать девятого. Сталин глазом моргнуть не успеет!

— Это в военном руководстве? — спросил Щетинин.

— Не только, — ответил я с загадочной улыбкой. — Не только.

— На Лубянке⁈

Моя улыбка стала еще загадочнее.

— Я вам ничего пока не говорю. Пока! Все сами увидите, сами узнаете. Ну, хорошо! Теперь надо поговорить конкретно.

И я выразительно глянул на Маслова. Тот понял:

— Марчук, свободен.

А Сурков хмуро глянул на него:

— У тебя увольнение до скольки?

— До завтрашнего утра, — поспешно отрапортовал радист. — До восьми тридцати!

При этом был он в штатском.

— У Нинки заночуешь?

Марчук скривил рот в принужденную улыбку:

— Ну, товарищ капитан… Пока не знаю… Посмотрим.

— В восемь тридцать чтобы в расположении был. В обмундировании.

— Есть!

Из этого разговора я легко понял, как трепещут подчиненные перед Сурковым. Даже о каких-то попытках непослушания речи не идет.

Вчетвером заговорили о текущих проблемах. Я потребовал отчета о наличных силах, с которыми предстоит «свергать власть» в Пскове, при этом не забыв раскритиковать за провал «бригады» Барона:

— Между прочим, я участвовал в той операции. Только-только прибыл сюда по направлению. Как вы допустили такое⁈

— Там «крыса» завелась, — неохотно буркнул Сурков. — Сдал кто-то из своих же.

— Кто именно?

— Не удалось выяснить.

— Плохо, господа. Что-то часто у вас эти самые крысы заводятся. А Синельников? Ладно, я его перехватил! Через вашего Егорова. Кстати, Егоров теперь мой личный агент, на всякий случай предупреждаю. Вы сознаете, что по краю пропасти прошли?

Возразить на это было нечего. Трое угрюмо молчали.

— Ладно, — сказал я. — Вернемся к подготовке. Какими ресурсами располагаем? Живая сила, оружие, техника.

Вот тут мне удалось раскрыть реальные масштабы организации. Не скажу, что пробрало до печенок, но масштабы впечатлили.

Конечно, главной ударной силой противника был стройбат, при попустительстве командира превратившийся в банду. Кстати — выяснилось, что Сурков уже исполняющий обязанности начальника штаба батальона, майорская должность. То есть, второе лицо в данном подразделении, насчитывающем около пятисот человек личного состава. Из них порядка ста пятидесяти — прямые оборотни, бандиты, завербованные и замотивированные бывшим агентом абвера.

— Но и остальных можно поднять, — сумрачно поведал Сурков. — Заставим. Поставим под ружье, пойдут как миленькие.

— Но оружия-то у вас в батальоне нет? — прикинулся я наивным.

Сурков лишь ухмыльнулся углом рта:

— Это по штату нет. А штаты нам не указ.

— Так. А еще оружейные схроны есть? Кроме того, который я уже проверил. Кстати, на него тоже донесение было.

— Соседи, небось, капнули, — зло проворчал Сурков.

— Как раз нет, — я постарался отвести подозрение от соседей — кто знает, что этому нелюдю может прийти в голову. — От внештатного сотрудника. С ним я разберусь лично, тип опасный, вроде Синельникова. Еще какие резервы есть?

Выяснилось, что имеется еще четыре уголовного типа банды, вроде той, что была у Барона, правда, размах и организация не те. Труба пониже, и дым пожиже. Но как расходная малоценная пехота сойдет.

— Ну что ж, — сказал я, — будем подводить первые итоги. В целом картина как будто неплохая. Шансы приличные. Тут главное успеть опередить воинские части. Если заваруха начнется, местное командование может успеть по дурости поднять личный состав «в ружье». Я к тому говорю, что из Москвы-то им придет стоп-приказ: всему личному составу оставаться на местах, расположение частей не покидать. Сообразили?

— Даже так? — в голосе Маслова было все же сомнение.

— А вы думали, — я усмехнулся. — Американцы бы не рискнули, если бы не было у них опоры здесь, — я показал пальцем вверх. — Ясно? Ну да это пока не нашего ума дело. Придет время, все узнаем. Я еще раз говорю: поддержка у нас такая… Это вам не Тухачевский с Якиром, которые только языками молоть умели. Усатый всем надоел, всем поперек души встал! Так-то, коллеги. Но пока из Москвы не окликнули, местные могут наломать дров с перепугу. Вот поэтому нам надо успеть. Руководство нейтрализовать в первую голову. Обком, облисполком. Сделаем это, верхушку срежем, остальные сами к нам переметнутся…

И я еще довольно долго разглагольствовал в подобном духе, сознавая, что сам забрел на минное поле. Что говорю вещи опасные. Но дело того требовало. Мне непременно надо было вбить в голову врага, что в заговор против Сталина вовлечены крупнейшие советские сановники — прежде всего военные и чекисты. Имен, конечно, я не называл, кружил, петлял словесно, разжигал любопытство. Чувствовал, что бью точно в цель. Изменников как будто дергает электротоком, их головы кружатся, черные души воспламеняются, они уже видят себя кем-то типа диктаторов местного масштаба с безграничным правом казнить и миловать…

Короче говоря, главную высоту я взял. Прочее — дело техники. Другой вопрос, что это дело непростое, тонкое и сложное. И на следующий день впервые оказался на территории стройбата.

Встретил меня на контрольно-пропускном пункте Сурков — как и.о. начштаба.

— Прошу, — сказал он даже вежливо. И меня, признаться, покоробило — этот лютый злыдень вроде бы подчеркивал свое уважительное отношение. Вот каково это — знак уважения от бездонной сволочи⁈ Но оперативная игра требовала от меня холодной головы. С такой головой я и пошел в сопровождении лже-капитана к штабному бараку. Шли плечом к плечу, прямо как соратники. Мне это было противно донельзя, но чувство долга сильнее всех прочих чувств.

Что меня удивило… А, впрочем, нет. Не удивило. Я понимал, что здесь все военные строители ходят по струнке. Под началом Суркова иначе и быть не могло. И все же такого идеального порядка я не ожидал. Все выметено, вычищено, выкрашено. Все радовало бы глаз любого проверяющего. И ничего бы этот глаз не огорчало.

Но на входе в штаб из двери выскочил опрятный, отглаженный, ухоженный сержант — писарь, наверное. Уж никак не строитель-работяга.

А вид у него был встревоженный и виноватый.

— Товарищ капитан! — с ходу выпалил он. — Там товарищ подполковник…

Он замялся, но Сурков все понял. Нахмурился.

— Понял. Свободен! — и невольно ускорил шаг.

— В чем дело? — догадался я. — Пьет, что ли?

Начштаба буркнул нечто неясное.

Вошли в довольно просторный коридор с двумя дверями. На правой табличка: Командир воинской части… И так далее. Сурков рванул за ручку этой двери, я вошел следом.

Еще не видя толком ничего, услыхал пьяный голос:

— А-а, вот он, мой незаменимый помощник! Н-ну, чем порадуешь⁈

В ответ негромко и зло:

— Ты что, свинья? Совсем страх потерял?

Здесь и я увидел названного так резко.

Это был здоровенный лысоватый подполковник лет уже немолодых, в добротном габардиновом кителе с жидковатым рядком орденских планок. Он был просто в дымину пьян. Сейф был распахнут, на столе полупустая бутылка, видимо, не первая, стакан. Закуски даже не видать.

Дверь за собой я предусмотрительно прикрыл.

— Страх? — вязким языком переспросил он. — Потерял! Все! Боялся, боялся и отбоялся. Больше бояться нечего. Как это в песне? Мы смерти смотрели в лицо!

Сурков аж зубами скрипнул:

— Это ты, что ли, смерти в лицо смотрел? Да ты только в бутылку, да в кошелек свой смотришь! Смерти он в лицо смотрел… Да хоть бы раз попробовал взглянуть! Сразу бы портки обгадил.

— Ну а что, — сказал вдруг тот трезво и рассудительно, — за все мои дела что меня ждет? Лагерь? Так мне лагерю в лицо смотреть? Нет уж!

Потянулся за бутылкой, и голов вновь стал пьяным:

— Пить будем, гулять будем, а смерть придет, помирать будем!

Я махнул рукой:

— Пойдем, капитан, сейчас с ним говорить бесполезно.

Вышли в коридор. Здесь было пусто и тихо. Видать, без разрешения Суркова никто не смел сюда и заглянуть.

— С ним вообще теперь говорить бесполезно, — сказал он мрачно.

За дверью прозвучал выстрел.