Ликвидация 1946. Том 1

Глава 9

— Уже майор, — уточнил я, на ходу соображая, что говорить дальше. Голова, казалось, трещала от мыслей. Лихорадочно копошась в памяти настоящего Соколова, я подошел ближе.

— Ну, — сказал дружелюбно, — будем знакомиться заново? А ты, никак, моего человека, — кивок в сторону сержанта, — завалить хотел? Нехорошо! Придется воспитывать.

Говоря так, я и стремительно думал о прошлом знакомстве, и прикидывал, как вести роль. В какие точки бить, чтобы этот тип поверил мне.

Но самое главное, что мне все-таки удалось найти нужную информацию в памяти Соколова.

Этого типа Соколов видел в сентябре сорок третьего года, на Центральном фронте. В районе города Рыльска. Четыре человека были задержаны как дезертиры, в том числе и этот. Все — рядовые, прибывшие из запаса. Реальность Центрального фронта настолько испугала и потрясла их, что они решили драпануть. А в итоге все предстали перед грозным ликом СМЕРШа.

Троих прочих я вспомнил смутно. Серые, унылые, безликие. А у этого в глазах лихость, наглость и отчаянность. И рванул с передовой он не по трусости, а по какой-то другой причине.

Тогда в моей власти было повернуть протокол в разные стороны. Либо расстрел перед строем, либо штрафная рота. Я не господь Бог, брать на себя его задачи не хотел. Отправил в штрафную — может, честно искупит вину.

Оказалось, что выжил. Вновь свела нас судьба.

— Да ты не трясись, — сказал я миролюбиво. — Подумай. Только быстро. Прикинь: кто я? Зачем я здесь? Ну?

Судорога отчаянной мысли дернула рот, носогубные складки.

Так! Кажется, я ввожу его в самое то русло. Теперь…

А теперь вдруг все полетело кувырком.

Жеребков, до сих пор стоявший столбом, вдруг ожил. Что у него щелкнуло в башке — не знаю. Должно быть, все пережитое, собравшись в горючую смесь, внезапно взорвалось.

— А! — мстительно вскричал он. — Товарищ майор, держите его, гада! Вот гад! Держи!

При этом он с места не двинулся, даже пальцем не шевельнул, только орал, как репродуктор. Видно, и вправду, от всего случившегося малость повредился.

Но и у бандита мозги раскалились от бешеной работы. И этот вопль сработал как выплеск ледяной воды на пылающую поверхность.

Рожа бандита злобно перекосилась. В правой руке блеснул нож.

— Брось нож! Руки за голову! — отскочив, я выхватил пистолет.

Кляня дурака, поломавшего всю игру, я теперь думал лишь о том, как взять врага живым. С дурного дела хоть копейку, так сказать.

Противник особо не рыпался, не зная, что делать.

Потом вдруг метнулся прочь, стремясь сбежать в совсем темный угол парка, подальше от фонаря. Я бросился вдогонку:

— Стой!

Он мчался резво — опасность придала сил. Я понял, что могу упустить его. И потому вскинул ствол, целясь ему пониже спины.

Выстрел!

Бандит полетел наземь как подкошенный. Я бросился к нему. И тут случилось то, чего я никак не ждал.

Раненый с силой ткнул себя ножом в горло и резко рванул лезвие влево.

Изо рта или из раны вырвался страшный хриплый то ли выдох, то ли вопль.

Я подбежал, но мне осталось только смотреть, как кровь толчками хлещет из разодранной шейной артерии, а тело припадочно дергается в агонии — с каждым разом все слабей.

Вскоре подбежал и Жеребков. Застыл, остолбенев. Я слышал его прерывистое дыхание.

— Ну и зачем ты влез? — с ледяным бешенством произнес я.

Видно, голос мой был таков, что сержант сильно трухнул.

— Я? Не… Не знаю, товарищ майор! Не знаю, как так получилось, само вырвалось…

— Опять бес? Слушай, Жеребков, ты как-то со своим бесом разберись, что ли. Он тебя уже до цугундера довел, теперь в могилу поведет. И ты за ним строевым шагом?

Голос мой переполняли разочарование и злость. Нет, ну ведь уже брал я его! Да мало того, что брал — практически вербовал, прямо-таки по плану все шло. Так нет же, все коту под хвост! Оно, конечно, защиту от дурака не предусмотришь, но все-таки досадно.

Послышался топот, сбитое дыхание — группа поддержки спешила на помощь. Уже ненужную. Я махнул рукой, отошел в сторону. Все прочее теперь без меня.

Наутро в кабинете Лагунова мы совещались втроем: начальник, заместитель, я. Всем было невесело. Покровский докладывал:

— … дактилоскопией идентифицировать не удалось. Документов нет. Особые приметы — несколько татуировок общеуголовного характера. Ничего конкретного. Такое где угодно могли набить. В любом лагере.

— Погоди, — прервал полковник и обратился ко мне: — Так он же тебя вроде бы узнал? И ты его? Так?

— Так-то оно так, — согласился я. — Да толку нет. Да, отправил я его в штрафники в сорок третьем. Рожу запомнил навсегда. А вот имя-фамилию — нет. Ни проблеска.

Полковник насупился:

— М-да. Выходит, нить оборвана. Вот ведь заставили дурака Богу молиться! Теперь его еще и прикрывать надо. Думали об этом?

Конечно, мы думали. Какие тут варианты могли быть? Самый для нас подходящий — начать распространение слухов определенного характера. Но делать это надо было очень тонко. Тут одно неверное слово, не та интонация…

И когда Покровский доложил Лагунову нашу идею, тот покачал головой:

— Да уж. Очень шатко все.

Подполковник пожал плечами:

— Как один из вариантов. У нас ведь есть еще эти двое заготовителей… Как там они, Соколов?

— Ступин и Величкин.

— Точно, да. Устанавливаем их.

Полковник кисло поморщился:

— Еще не факт. Они могут быть банальными грабителями. И все! Кстати, этого Фильченкова установили?

— Да. Соколов… — тут Покровский бросил беглый взгляд на меня, — прав оказался. — Бывший командир взвода связи. Будучи на территории Германии, в составе оккупационных войск, подозревался в мародерстве и перепродаже награбленного. Снюхался с англичанами. Международная банда, можно сказать!

— Хм! — Лагунов качнул головой. — Рисковый парень был. И как же выкрутился при таких подозрениях?

— А подозрения подозрениями и остались. Насколько я понял, доказать ничего нельзя было, и Фильченкова этого просто уволили от греха подальше. Нашли предлог и демобилизовали. А он здесь, видите, как… Не унялся.

— Ну, теперь могила исправила, — полковник ухмыльнулся. — Что Кудрявцев?

— Тех двоих устанавливает. Должен сегодня быть с докладом.

— Так. Выяснили, кто языком трепал?

— Прямых доказательств нет, но по косвенным — есть такой старшина Боровков.

— Охрана изолятора?

— Да. Хороший, говорят, служивый, никаких нареканий. Но вот выпил лишнего, распустил язык. Ничего, я с ним поработаю.

Полковник подумал, покрутил в руках карандаш, постучал его донцем по столу.

— Ну, давай, — разрешил он.

Но я особой уверенности в его голосе не услышал.

Когда мы вышли от начальника, подполковник распорядился:

— Идем ко мне, я хочу, чтобы ты присутствовал.

— Вы этого Боровкова вызвали?

— Да. А вон он уже, у кабинета топчется.

Я увидел долговязую прямую фигуру — выправка у старшины была безупречная. Настоящая военная косточка. Завидев нас, он вытянулся еще сильнее:

— Товарищ подполковник! Старшина Боровков по вашему приказанию…

— Вольно, — скомандовал Покровский. — Заходи. Вы тоже, товарищ майор.

Ко мне он обратился несравненно мягче, нежели к старшине. Я мысленно усмехнулся: психология!

Дылда Боровков заметно нервничал. Вызов к столь высокому начальству не сулил ничего хорошего. А что предстояло плохого, он еще не знал.

И подполковник не спешил разъяснить, понимая, что проштрафившегося нужно еще потомить, довести до кондиции. Тот стоял посреди кабинета, не решаясь сесть, а Покровский с хмурым видом рылся в ящиках стола, делая вид, что ищет нечто. Наконец, вытащил какую-то папку, бросил на стол, раскрыл. И лишь тогда велел:

— Садись.

Старшина присел так осторожно, словно боялся сломать стул.

— Так что же, Боровков, — заговорил полковник, — говорим мы, говорим о бдительности, а тебе все как горох о стену, да? Ты что, со службы захотел вылететь? Или под суд? А⁈

И огорошив бедолагу, подполковник принялся его отчитывать, постепенно подводя к осознанию проступка. Так, чтобы тот сам догадался. И добился цели: Боровков понял, где он провинился.

— Товарищ подполковник! Товарищ подполковник! Я… Я понял. Виноват, исправлюсь…

— Что ты понял? Что? Ну!

— Разговорился в нетрезвом виде. Больше не повторится! Свояк пришел, такой мужик веселый, язык подвешен… Как-то так выпили по первой, по второй… Да ведь я и говорить-то не мастер, что я, оратор какой! А тут прямо так понесло…

— Понесло его! А голова у тебя для чего? Фуражку носить?

— Виноват!

— Конечно, виноват. Что ты болтал? Конкретно!

— Да так-то ничего особенного. Про службу, значит, про сослуживцев. Что-то смешное всякое. Он-то, свояк, такой веселый, выпили, смеялись. Но ничего секретного, ни-ни! Да он и не спрашивал.

— А зачем ему спрашивать? Ты же сам все разболтал, как баба на базаре. Про Жеребкова трепал? Что тот на жизнь жаловался?

— Было, — понурился недалекий, но честный старшина. — Мне ведь, по правде-то, жалко его было, Максимку-то. Двойня сразу, это ж сколько хлопот! Тут и двойной оклад не выручит…

— Не твоего ума дело! А теперь видишь, что вышло?

— Вижу, — вздохнул Боровков. — Больше не повторится!

Подполковник помолчал. И сказал особенным тоном:

— Нет. Теперь-то как раз нужно повторить.

— Как? — обалдел надзиратель.

— Так же. Примерно. Ну-ка, скажи, кто он, этот свояк твой…

Когда жестко проинструктированный и окрыленный прощением начальства Боровков убыл, мы с Покровским еще раз прогнали информацию через анализ.

Свояк старшины объявился недавно. Женился на сестре жены, вдове, чей первый муж погиб на фронте. Работал снабженцем или экспедитором на продовольственной базе. Работенка выгодная и мутная, самое то для ушлых ребят. И подход к служащему МГБ, пусть и совсем невысокого ранга, пронырливый экспедитор, вполне возможно, стал искать не просто так…

— Еще раз, — строго и внятно выговорил Покровский. — Имя, фамилия?

— Синельников! Алексей, — торопливо отрапортовал старшина.

— Отчество?

— Не знаю. Честно! Все Леха, да Леха… да он молодой!

— Молодой, да ранний. Ладно, черт с ним! Ты задание понял?

— Так точно! Это, значит, как он придет в гости, выпить, сделать вид, что захмелел. Ну, чтобы весело так, хорошо…

— Сделать доверительный вид…

— Так точно! Доверительный вид. И сказать с таким видом, что у нас, мол, одного бандита ликвидировали. Жеребкова для этого привлекли… а сделал все…

— Организовал.

— Да! Организовал все майор Соколов, — тут старшина зыркнул на меня. — Это, значит, надо как бы между делом сказать. И обронить, что странный он, этот Соколов, что-то в нем подозрительное есть. Не нравится он мне…

Подполковник нахмурился:

— Здесь очень аккуратно! Не перегни палку.

— Нет, товарищ подполковник! Все сделаю как надо, будьте надежны. Посадим его на крючок…

— Ты про крючки не думай! Ты делай только то, что сказали, ни на копейку больше.

Старшина пустился клясться и божиться, что он все сделает в самом лучшем виде. И я, глядя на него, вдруг поверил. А что? Жизнь заставит, сыграешь не хуже Станиславского!

— … Ты этим займись, — сказал Покровский. — Синельниковым. Максимум сведений.

— Разумеется.

Я чувствовал, что в самом деле мы что-то зацепили верно. Еще не видим толком цельной картины, но уже вокруг да около ходим. Теперь бы не сорваться этим зацепкам! Вывести на крупную рыбу. Вот и думай, майор, вот и думай…

За этим занятием и застал меня Кудрявцев. По его лицу я сразу понял: кое-что интересное уже имеется.

И не ошибся. Подсев к столу, старший лейтенант таинственно зашептал:

— Товарищ майор! Кажется, есть контакт.

— Очень хорошо, — улыбнулся я. — А почему шепотом?

Он смутился:

— Шепотом почему? Да как-то, само собой…

Кашлянув виновато, старлей поведал следующее.

Заготовитель Ступин на самом деле родом из деревни. Восемьдесят километров от Пскова. Шофер Величкин — местный, городской. Кудрявцев побывал у него в доме. Разумеется, инкогнито. Выяснил, что тот отсутствует примерно неделю.

— Через милицию справки наводил?

— И это тоже. Участковый там очень толковый мужик. Ну просто повезло с ним! Общий язык нашли. Сдружились, можно сказать.

Я поощрительно кивнул.

Хороший участковый инспектор для чекиста неоценимый кладезь информации. Знаю это по себе. С таким работать — счастье. Надо только уметь найти к нему подход. Он и своему ментовскому начальству ни слова не скажет о контакте с госбезопасностью, если в том нет нужды. Оно и не узнает отродясь, что их сотрудник подрабатывал на спецслужбу. А вот разного интересного и важного от такого человека можно узнать — вагон.

Кудрявцев именно так и сработал. Солидно. Сдружившись с участковым лейтенантом, он почерпнул максимум. Узнал, что Величкин элемент сумеречный, нехороший. Хотя формальных претензий к нему нет. Жил, работал, не нарушал, не замечен. Отслужил. На войне был тем же водилой в продслужбе. Без нареканий. Выпивал умеренно. Но чутье участкового милиционера было глубже формальностей. И этим чутьем лейтенант угадывал в шофере Потребкооперации душонку гнилую и темную.

Чекист ни слова не сказал про ограбление сберкассы, а милиционер уже смекнул:

— А вы уж не то ли дело копаете? Сберкассу. Уж не Величкин ли за рулем был?

— Не знаем.

— Ну, я не удивлюсь, если он. Тут еще два дружка у него крутились, такие же прощелыги. Один Витька, другой не знаю, здоровый такой. Тоже вроде из кооперации, там уточните.

Кудрявцев поблагодарил и припустил ко мне.

— Молодцы, — сказал я.

— Кто.

— Ты и участковый. Я не шучу. Все конкретно. Ну что? Едем брать?

Иван глянул на часы:

— Тогда надо сию минуту. Знаю я этот район, дороги там одно название. А нам надо засветло доехать.

— Дельно говоришь, — я уже брал трубку, чтобы звонить Покровскому…

И через полчаса мы уже неслись на знакомом «Додже» со знакомым шофером. Тот слегка ныл:

— Там не дорога, а наказание Господне…

— Ничего, — отшутился я, — это нам так, слегка. За небольшие грехи. Чтобы больших не было.

Дорога, точно, оказалась испытанием для нас и авто. «Додж» выл, ревел, вилял в грязи, грозил перегреться… Но все же прорвался.

Ближе к деревне мы отшлифовали легенду нашего появления здесь.

— На вид за районное начальство сойдем? — спросил Кудрявцев.

— Сойти-то сойдем, — сказал я, — но районное они наверняка в лицо знают. Нет, мы из Пскова, но кто?

Решили, что мы из областного Финансового управления. С проверкой.

В Сельсовете сперва так и сказали, напугав обитателей, а потом уединились с председателем Совета в его кабинете.

— Не волнуйтесь так, — сказал я. — Мы совсем по иному поводу.

И предъявили наши удостоверения, вызвав у председателя переброс эмоций по принципу «из огня да в полымя».

— Не волнуйтесь, — уже с нажимом повторил я. — Мы не по вашу душу… И прежде всего: нас никто здесь не услышит?

— Ни-ни! Никто. Ни одна душа!

— Хорошо. Виктора Ступина вы хорошо знаете? Ваш житель?

Председатель горячо и взахлеб доложил: да! Но после войны переехал в Псков. В здешнем доме проживает его вдовая сестра. А несколько дней назад он явился к ней. Сказал, что приехал на заготовки всякой сельской продукции. С напарником. Но странное дело…

— Мне сразу что-то не так показалось! Сразу! — зафонтанировал председатель запоздалой дедукцией. — Во-первых, какие, на хрен, заготовки ранней весной⁈ Извиняюсь, конечно. Нет, ну можно там шкуры какие-то у охотников, но все равно не сезон. А во-вторых, что-то они как встали у Витьки дома, так и стоят. Не ездят никуда. Машину как поставили, так и стоит. Да и сами не видно, чтобы ходили.

— Какая машина?

— «Виллис».

Мы с Кудрявцевым переглянулись. Одна мысль на двоих: пока здесь, надо срочно брать! Весенний день уже заметно потускнел, скоро сумерки.

Я встал.

— Покажете нам этот дом.

Председатель малость изменился в лице:

— Я? Конечно! А что такое?

— Покажете, и все. Дальше наше дело.

Когда въехали в окраинный проулок, председатель показал пальцем:

— Вон, видите? Раз, два… Пятый дом слева.

— Спасибо. Все, ступайте. Еще раз спасибо. Вы в Совете будете?

— Да.

— Мы вас найдем. Не прощаемся.

И поехали. Хитроумных планов мы не выдумывали, имея в запасе один простой как полено: ворваться в дом, огорошить, уложить, упаковать. Всё!

Водителю сказали:

— Будь у машины. Страхуй.

Дом оказался старенькой, просевшей избой с маленькими окошками. Но участок аккуратный, чистенький. Чувствуется женская крестьянская рука.

«Виллис» стоял тут же, тщательно накрытый брезентом.

— Ну, пошли, — скомандовал я.

Мы очень быстрым шагом, почти бегом, двинулись к крыльцу. Оставалось всего метров пять, когда вдруг на него из дома вышел, поеживаясь от холодка, полуодетый парень.

Увидев нас, он обалдел. Замер на миг. И завопил:

— Марат! Атас!

И метнулся обратно в дом.

— Стой! — одним прыжком я взлетел на крыльцо.