Ликвидация 1946. Том 1

Глава 2

Сознание капитана ФСБ вымуштровано так, чтобы не удивляться ничему. Повидав на службе многое, я твердо усвоил — случиться может все, что угодно.

Нет никакого смысла истерить, вести себя как сумасшедший, а все вокруг считать плодом больной фантазии. Как бы там ни было и где бы я не оказался, надо побыстрее освоиться и разобраться в ситуации. Постараться адаптироваться, поставить перед собой четкие цели — и двигаться дальше.

Итак, по неясной причине я очутился в обличье человека, живущего в сороковые годы двадцатого века.

Нахожусь в городе Пскове, как видно, совсем недавно освобожденном от немецкой оккупации. И отчасти даже испанской, поскольку так называемая «Голубая дивизия» диктатора Франко, собранная из всякого похабного сброда, ошивалась именно в этих краях.

Я — судя по всему, демобилизованный, на мне офицерская шинель без погон, добротные галифе, яловые сапоги. Через плечо перекинут ремень кожаного планшета. И… да, фуражка. Как бы ненароком я дотронулся до головного убора.

Не отвечать на вопрос водителя об адресе мне внезапно помогла проблема с его ветхим аппаратом. Из-под крышки радиатора, расположенной перед капотом, стали вырываться белые клубы пара.

— А, мать его… — выматерился шофер. — Закипели! Как самовар, бл… Давно бы в утиль эту рухлядь, так нет же, будут гонять, пока в дороге не развалится!

И добавил еще несколько крепких выражений, подворачивая к правой обочине.

— Теперь остывать надо, — проворчал он. — Воды долить. Колонка тут рядом есть, схожу, наберу. Ты ждать будешь?

— Нет, — быстро отказался я. — Пешком дойду. Спасибо тебе!

— Да не за что! Фронтовик фронтовика всегда выручит… Сидор свой не забудь!

— А, точно.

Слева от меня на сиденье лежал неплотно набитый армейский вещмешок, в просторечии именуемый «сидором». Я прихватил его, растворил хлипкую дверцу, ступил на залитую жидкой, лаково блестящей на солнце грязью мостовую.

— Ну, браток, счастливо! — водила подхватил ведро, побежал наискосок через улицу.

— И тебе того же, — откликнулся я.

Говоря, я ощущал немного легкую колючесть под носом, и некий дискомфорт, словно верхняя губа как-то мешала говорить, малость сбивая произношение. Коснулся пальцами — ага, усы, и под ними ощущается небольшой шрам. Должно быть, след войны. Но зубы все на месте, слава Богу.

Зеркало заднего вида на ЗИСе было всего одно, с шоферской стороны. Я обогнул машину, подошел, взглянул…

М-да. На меня смотрело незнакомое молодое лицо… Ну как молодое? Примерно лет тридцать пять. Но я еще смотрел глазами человека двадцать первого столетия, и разумом того же человека сознавал, что в данную эпоху люди выглядят куда старше. Лет пять-семь смело скидывай.

Человеку в зеркале нет тридцати. Худощавое суровое лицо. Твердый холодный взгляд серо-голубых глаз. Темные виски, темные усы. Заодно я быстро прикинул свои физические кондиции. Рост — около ста восьмидесяти. По тем временам много. Можно считать, высокий. Плечи широкие и мышечный корсет ощущается. И весь такой плотный и без лишнего веса. В районе восьмидесяти-восьмидесяти двух. Хм! Что-то не похож я на среднего демобилизованного! Что-то во мне большее.

Мысль заработала четко. ФСБ-шная закалка в помощь! Ничего случайного на этом свете нет и быть не может. Все, что с нами происходит, должно иметь цель. Со мной случилось нечто невероятное с обычной точки зрения. И что? Да только то, что эта точка опровергнута! А произошедшее говорит о том, что мое сознание очутилось в теле вчерашнего офицера РККА, только что прибывшего в город Псков… Когда? Да в самом конце Великой Отечественной или в первые годы после ее окончания.

Память услужливо подсунула мне все мои предчувствия. Сбылись ведь! И даже фуры с псковскими номерами были в масть! Все вело меня к этому. Зачем? Точно не знаю, но знаю, что случайности здесь нет и быть не может. Меня, вооруженного знаниями прошедших после войны восьмидесяти лет, вернуло обратно явно с какой-то миссией. И мне предстоит ее выполнить. А как же иначе? Это как приказ, только полученный не от начальства, а от судьбы.

Хотя, если разобраться — ведь судьба и есть наше высшее начальство. Разве нет⁈

Размышляя таким образом, я шагал уже по оживленной улице, разбитой и нищенской, но по-настоящему живой, гомонящей голосами, гудками и рокотом редких авто, овеваемой запахами талых снегов и едва оттаявшей земли. Люди, одетые большей частью как, попало, во что Бог послал, вовсе не выглядели удрученными, погасшими. Напротив, голоса звучали звонко, весело, слышался смех, а проходя мимо одного из домов, я услыхал из открытой форточки патефонное пение:

Утомленное солнце нежно с морем прощалось…

Довоенное танго польского композитора Ежи Петербургского — он же и автор не менее известного вальса «Синий платочек».

Жизнь брала свое, хотя следы войны ощущались во всем — и в разрухе, и в том, что женщин намного больше, чем мужчин, даже если считать мужчинами подростков и стариков. И что многие мужчины в военной форме, а те, кто вроде меня, формально стал гражданским, одеты в армейские обноски… Ну, мою-то щеголеватую экипировку обносками не назовешь — понятно, офицерское обмундирование, да еще новенькое, солдатскому не чета.

И разумеется, не укрылись от меня игривые и даже откровенные взгляды молодых, да и не очень молодых женщин. Что ж удивительного! Обычный-то рядовой мужик в эту эпоху дефицит, а уж такой здоровый, бравый как я — диковинка, редкость, если не сказать — сокровище.

Между прочим, эта очевидная броскость ускорила мысли в направлении ознакомиться с документами и содержимым вещмешка. Не ровен час, милиции или военному патрулю взбредет на ум проверить мою личность. А я… Кто я⁈

Вопрос, который мог бы показаться смешным, но мне было не до смеха. Надо бы свернуть в какой-нибудь двор…

Ага! В грязноватой витрине одного из магазинов кто-то додумался выставить механический календарь, такую металлическую машинку, переворачиваешь ее в полночь или утром, и число меняется. А ниже тоже сменные таблички месяцев и лет.

9 апреля 1946 — прочел я.

Ну, так оно и есть. Солнце радостное, задорное, но еще прохладное. Мне в шинели было не жарко.

Рядом с витриной были ворота, ведущие во двор, туда я и шагнул. Осмотрелся: никого. Выбрал местечко поукромнее и приступил к самодосмотру.

Первым делом — документы. Я полез по карманам и в планшет.

Удостоверение личности, партбилет, орденские книжки, купоны к ним, продовольственный аттестат. Просмотрел все тщательно. В удостоверение оказалось вложено свернутое вчетверо командировочное предписание. Майор Владимир Павлович Соколов, 1917 года рождения. Ровесник Октября… Ладно. Сотрудник контрразведки в Советской оккупационной зоне Германии. Уволен из Вооруженных с переводом в Управление милиции Псковской области. В распоряжение руководства. То есть, как меня использовать, решить должно оно, руководство. Но вряд ли поставят участковым или регулировщиком дорожного движения. Что гвозди не забивают хронометром — это, разумеется, милицейское начальство должно знать. Ну да, поживем — увидим.

Затем я наскоро прошелся по «сидору». Смена белья, гимнастерка второго срока с тремя нашивками за ранения, продукты — американская тушенка, черный хлеб, пачка пшенного концентрата. Фляжка со спиртом. Мыло. Распашная бритва «Золинген» в футляре. Отдельно, в холщовом мешочке, тщательно завернутые в чистую ветошь награды. Ордена: Красного Знамени, Красной Звезды, Отечественной войны I и II степени. Медали: «За оборону Москвы», «За оборону Сталинграда» «За боевые заслуги», «За победу над Германией», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина». Польский орден Крест Храбрых. Солидный набор! Пожалуй, сильно повыше среднего, даже для такого чина, как майор.

Это, впрочем, объяснимо. Особисту расти в чинах куда сложнее, чем обычному армейскому офицеру. Да, конечно, половина, если не больше, строевых лейтенантов-капитанов безвозвратно выбывает на поле боя, но у тех, кто уцелел, потом возможности для подъема вполне себе. А в рамках СМЕРШ расти, по сути, некуда. Подполковничьи и выше должности в управлениях армий и фронтов, как правило, заняты опытными бывшими чекистами, тех не больно-то подвинешь. Что касается медалей-орденов, то и здесь начальство слишком щедрым не было, но за реальные заслуги в области спецопераций награждало четко.

Помимо основных документов я обнаружил диплом Смоленского техникума физической культуры, выданный летом 1940 года и приложение к нему, из которого явствовало: Соколов окончил данный техникум по особой специализации «инструктор боевой подготовки».

В этот миг голова заболела, словно ее зажали в тиски. Перед глазами полыхнуло. Оказалось, что это «подключилась» вторая память — того человека, в тело которого я попал, настоящего Соколова. К сожалению, просветление длилось недолго, но за буквально несколько минут перед глазами пролетело очень многое.

Перед поступлением в техникум, я отслужил срочную службу в погранвойсках НКВД. Ушел в запас в звании младшего комвзвода. После получения среднего специального образования, устроился на работу в клуб ОСОАВИАХИМа в Подмосковье, инструктором по самбо и стрелковой подготовке, готовил допризывников к службе в Красной Армии. За время работы десять раз прыгнул с парашютом.

В августе 41 добровольцем пришел в военкомат, а в сентябре уже оказался в Специальной школе по подготовке диверсантов-разведчиков при Управлении НКВД Московской области (88-й истребительный батальон, войсковая часть № 88).

Школа была организована на базе бывшего дома отдыха УНКВД в селе Северском, в девяти километрах к северу от Коломны. Всего нас там обучалось примерно 200 человек.

Из нас готовили спецов, в совершенстве владеющих средствами подрывного искусства, холодным и автоматическим оружием. Учили жестко, от зари до темна, вбивая в память массу специфических знаний, необходимых партизанам и диверсантам.

В ноябре месяце получив по кубику в петлицы, я попал в ОМСБОН. За время нахождения в бригаде семь раз ходил и прыгал с парашютом за линию фронта к партизанам, но летом 1942 меня тяжело ранило. С партизанского аэродрома самолетом доставили на Большую Землю, три месяца находился на излечении в госпитале. Потом по состоянию здоровья из диверсантов был списан и попал под Сталинград в особисты. В апреле 1943 в результате реорганизации оказался в ГУКР «СМЕРШ» НКО. За три оставшихся года войны пришлось и шпионов половить, и за бандеровцами по лесам побегать, и в перестрелках с боевиками АК в Польше поучаствовать. Закончил войну гвардии майором, старшим оперуполномоченным отдела контрразведки 8-й гвардейской армии в Берлине.

Воспоминания схлынули — боль отпустила. Ну что ж, крутая биография, ничего не скажешь. Все, так сказать, по профилю.

Помимо прочего, я обнаружил приличную сумму денег. Купюрами разного достоинства. Ну и немного мелочи, понятно.

Советские деньги, конечно, особая и непростая статья. До реформы 1947 года, после реформы… Хрущевская реформа 1961 года… В Академии ФСБ был небольшой спецкурс на эту тему, читал историк, защитивший кандидатскую по нумизматике. Очень интересно! Я было начал пытать его вопросами, немного опасаясь, что замучаю — но он только и рад был мучиться, прямо воспламенился, я чуть не пожалел, что полез в тему. Правда, это было еще интереснее, но время не резиновое, а он минут на сорок пустился рассказывать, как Наполеон наводнил Россию фальшивыми ассигнациями в 1812 году. А немцам в 1941 и морочиться не пришлось, так как при стремительном наступлении в западных районах СССР в местных отделениях Госбанка им досталось множество самых настоящих банкнот, которые потом использовались в разных шпионских делах.

Так вот, благодаря этому спецкурсу я определил, что сумма при мне изрядная. Месяца на два хватит. Наверняка выходное пособие от Наркомата обороны…

Стоп! Не Наркомата, конечно. Министерства обороны… Еще раз стоп! Не обороны. А Вооруженных сил.

Месяц тому назад, в марте 1946 года Народные комиссариаты (сокращенно — Наркоматы) были преобразованы в Министерства, причем Наркомат обороны пережил аж две трансформации. Сперва стал Наркоматом Вооруженных сил, пробыл в данном статусе меньше месяца и стал Министерством Вооруженных сил. Но все мои документы были отпечатаны на бланках Наркоматов — новые, видимо, еще не поступили в канцелярии.

Я аккуратно вернул все на места и пошел на улицу. Передо мной стояли две задачи: стратегическая — найти Управление милиции, и тактическая — пожрать. Не знаю, завтракал я нынче или нет, но явно не обедал. А время — третий час дня.

На левом запястье у меня красовались не стандартные «Командирские», а швейцарские «Тиссо-хронометр» с черным циферблатом. Трофейные, надо полагать. Офицер СМЕРШа может себе это позволить.

Вот, черт, возьми, подумал о еде, и голод разыгрался не на шутку. Ну уж где перекусить-то, найду без труда!

И нашел. Вернее, он сам нашел меня. Рынок.

Слева наблюдалось очень сильное оживление — и люди, и машины, и телеги с лошадьми, и разнообразный гомон. Конечно, это место, где промышляют и карманники, и мошенники, но, чтобы обжулить капитана СМЕРШа… то есть, ФСБ — да не родился еще такой ловкач на свет Божий! Ни в какие времена. Я так думаю. И двинул туда.

На рынке чего только не было из продуктов, но цены, похоже, заоблачные. Я видел и слышал, как торгуются до хрипоты продавцы и покупатели, как снуют подозрительные личности, как безногий инвалид в матросском бушлате, с пьяным, опухшим, заросшим лицом жарит на гармошке и отчаянно горланит душещипательное:

Вы послушайте, добры граждане,

Я какую вам песню спою:

Как на кладбище Митрофаньевском

Отец дочку зарезал свою!..

И ему кидали монетки в пустую консервную банку. Я, конечно, тоже сунул небольшую купюру.

— Спасибо, братишка! — прохрипел он, не секунду прервав песню.

— На здоровье, — ответил я, оглядываясь.

— Да какое, на хрен, здоровье! — сардонически перекосился он. — Теперь только на пропой!

Что тут скажешь?.. Может, я и сказал бы что-либо, но тут по всему рынку вдруг пошла нервная движуха.

— Атас! — взвился чей-то ломкий юный фальцет. — Мусора! Шухер!

Точно ветер дунул поверх голов! Кто-то засуетился, собирая барахло, кто-то пустился бежать от греха подальше. Калека с гармошкой, матерясь, заторопился в сторону на самодельной тележке с колесиками-подшипниками.

— Стой! Стой! — послышались в стороне грозные голоса.

Вот и новые коллеги. Самое время познакомиться. Я отшагнул в другую сторону, решив спокойно дождаться облаву и предъявить документы.

И тут из-за корявого здания сарайного типа вылетел парень, разряженный по самой что ни на есть хулиганской моде: расстегнутый ленд-лизовский кожан ВВС США, длинный шарф вокруг шеи, шикарные офицерские галифе, зеркально сияющие сапоги-«прохоря» гармошкой. Несся он с дивной скоростью, спринтеры позавидуют.

Из-за угла выбежали два немолодых милиционера в темно-синих шинелях.

— Стой! Стой, собачий сын! — грозно вскричал один из них.

«Собачий сын», конечно, и ухом не повел. Догнать его у двух блюстителей никаких шансов не было.

Я вмиг принял решение.

Когда беглец почти поравнялся со мной, я точно рассчитал расстояние, время и скорость.

Резкий шаг влево. Группировка. На, гаденыш!

Прием «удар плечом» хоккейного защитника. Жестко, примитивно, эффективно.

Мое левое плечо врезалось горе-пижону в область «ключица-шея». Его швырнуло наземь со всхлипом:

— Ап! — и он грохнулся навзничь, шикарно приложившись спиной и затылком. А из распахнутой куртки вдруг вылетела и радужно разлетелась в грязь пачка новеньких купюр.

Ни хрена себе!

Эта мысль охватила сразу два явления. Первое: да не убил ли⁈ Второе: откуда у этого чепушилы столько денег⁈ Ведь тут побольше, чем у меня!

Но долго рассусоливать мне не дали. Милиционеры, тяжело дыша, подбежали. Один старшина, другой сержант.

— Ну, спасибо, боец… — задыхаясь, пробормотал старшина. — Или… командир? А то мы его чуть не упустили!

— Командир, — подтвердил я. — Бывший. Теперь ваш.

— В смысле? — недопонял он.

— Потом объясню. Слушайте, а он не того… Не убился, случаем?

— Да ну! Такая сволочь всех переживет.

— О-о… — простонал поверженный, подтверждая это.

— Ну вот, видишь, — сказал старшина. — А хоть бы и сдох, туда и дорога… Так что ты там насчет нашего?

— Сейчас, — я полез во внутренний карман шинели, достал документы. В первую очередь предъявил командировочное предписание и удостоверение личности.

— Василий, прими этого! — беря бумаги, старшина не забыл распорядиться про задержанного.

— У него там деньги выпали, смотрите, — напомнил я.

— Да видим, — старшина развернул командировочное.

— Поворачивайся, — зло скомандовал сержант. — Давай! Мордой вниз, гнида! Руки сюда… Руки, я сказал!

Старшина читал, наморщив лоб и шевеля губами.

— Ага, — произнес он, наконец, совсем иным, уважительным тоном. — Значит, к нам, товарищ майор… В СМЕРШе служили?

— Да, — сказал я официально. — Вы сейчас в Управление? Это я к тому, что мне туда надо.

— А! Ну, конечно! Да тут как раз… — засуетился старшина, от старания заговорил сбивчиво, но я понял. Облавой руководит начальник угрозыска майор Булыгин, вот к нему и следует обратиться.

Пока это выяснялось, сержант Василий вязал задержанному руки за спиной. Наручники в провинциальной милиции, видимо, были роскошью, приходилось пользоваться подручными средствами.

Справившись с этим, Василий проворно собрал купюры:

— Семеныч! Деньги.

Старшина взял их так брезгливо, точно это были вонючие зассанные тряпки, что ли. А я еще раз отметил — какие они новенькие, яркие, шикарные, хотя и частично заляпаны грязью.

— Вставай! — сержант легонько пнул лежащего яловым сапогом в бок. Тот невнятно промычал что-то.

Семеныч поморщился:

— Ну как тебе он встанет без рук? Да и в башке, небось, колокольный звон, как на Пасху… Подымать надо. Берись слева!

Стараясь не запачкаться, они подхватили задержанного под руки, дернули, подняли. Он был весь измазан грязью, как свинья. Ноги подкашивались.

— Ты не притворяйся, паскуда! — прикрикнул сержант. — Нам что, нести тебя, как китайского богдыхана?

Я до конца так и не понял, прикидывался этот тип или нет, но «прохорями» он перебирал вяло, заплетал одну ногу за другую, клонился то влево, то вправо. Милиционеры устали встряхивать и материть его.

Наконец, поплутав между торговыми рядами, мы вышли на довольно просторную площадку, где толпились и милиционеры в форме, и опера в штатском, а посреди в неудобных позах скорчились выловленные в ходе облавы, человек пятнадцать. Не желая пачкаться, они как-то полусидели, балансировали, хватались друг за друга, а один, самый борзый, нагло крикнул:

— Слышь, начальник! Сидеть неудобно так! Ты давай, или в домзак, или встать разреши!

— Не хочешь сидеть, сейчас ляжешь, — лениво огрызнулся старший, невысокий, но мощный, похожий на штангиста мужчина. И сказав так, обернулся к одному из своих:

— Это все?

Тот мотнул головой в нашу сторону:

— Вон Семеныч с сержантом еще одного ведут.

Начальник повернулся к нам. Лицо у него было массивное, хмурое. Старшина, державший типа левой рукой, правой откозырял:

— Товарищ майор! Задержанный доставлен. Майор Соколов помог задержать! Без него бы не взяли.

— Какой еще Соколов? — майор сдвинул брови.

— Майор Соколов! — хоть погон на мне и не было, я четко, по-военному, бросил ладонь к козырьку. — Прибыл в ваше распоряжение.

И протянул бумаги.